— Если ослушаешься, — голос отца звучал низко и властно. — или будешь не слишком вызывающе выглядеть, то…
Правило второе: всегда есть вероятность наказания.
Он вновь кивнул бритоголовому, а тот вытащил из кармана тонкую цепь и наручники и растянул губы в холодной усмешке. Те самые наручники! Даже розовый бантик всё ещё висел на них. Я, не мигая, уставилась на этот чертов бантик.
— Год, — сухо добавил отец.
Я почувствовала будто моё сердце заледенело и остановилось. Боль в груди была такая сильная, что я вздохнуть не могла. Содержимое желудка подкатило вверх, и меня вырвало прямо перед лакированным ботинками отца.
— Рад, что ты поняла меня, перышко, — сказал отец безэмоционально.
Он встал на ноги и обошёл меня. Отец уходил, вместе с ухмыляющимся бритоголовым, который потрепал меня по голове на прощанье. Я даже не смогла среагировать.
Год! Это испытание я не выдержу.
Я повалилась на пол — без сил, без мыслей, без идей. Взгляд упёрся в мой обед, лежащий отвратительной жижой передо мной. Де жа вю.
Мне было шесть, когда отец рехнулся. Он занимался чём-то криминальным. Я никогда не знала, чем именно, но догадывалась по тому, что видела вокруг себя. Он всегда берег нас с мамой. С неё он пылинки сдувал и исполнял любой каприз. Золотые деньки, где моей единственной проблемой было отсутствие радужных пони. Но однажды у отца начались серьезные проблемы. Он приказал нам с мамой сидеть дома в безопасности. Мы сидели. Дня два-три, а потом маме надоело заточение. Она тайно решила ненадолго съездить в город. Я узнала об этом случайно и напросилась с ней. Я сидела на заднем сидении, и, наверное, это меня и спасло. Переднюю часть машины протаранила фура, и я в одно мгновение осталась без мамы.
Отец не мог простить себе, мне и охранникам, что мы с мамой ускользнули из дома. С того дня его приказы стали жёстче, а наказания безумнее. Со временем всё это видоизменилось в одержимость контроля надо мной.
Сбежав от него в универ, я сама подписала себе страшный приговор. Он нашёл меня и посадил дома на цепь. Ещё были наручники. Всё такое тонкое, обманчиво легкое. Но это был титан, и я не могла с ним справится. Я сидела в комнате месяц. То есть это потом я узнала что прошёл месяц, а тогда… тогда я была лишена всех гаджетов, любого развлечения, всего! У меня была только кровать и унитаз. И наручники с цепью. Меня не били, не насиловали. Но и лишили любого общения. Еду приносила на подносе глухонемая женщина.
Я хотела сбежать, но так и не смогла это сделать. В комнате не было окон, лишь дверь, всегда запертая на ключ. Она открывалась для служанки, и за ее спиной в коридоре всегда маячили два охранника. Два!
Потом я решила объявить голодовку. Что ж, этот план тоже не осуществился. На одном из подносов с едой я увидела записку от отца «Каждый пропущенный приём пищи увеличивает срок твоего заточения». Я слопала всю еду в один миг. Меня потом стошнило, и я лежала на полу, разглядывая еду.
Я не сразу до конца осознала написанное в записке. Но именно этот клочок бумаги подарил мне надежду. У моей тюрьмы был срок! Однажды я буду свободна! Возможно, я ещё даже не сойду с ума к этому времени.
Когда в мою комнату вошёл отец, я уже давно потеряла счёт времени. Он грустно на меня посмотрел, а потом сказал, что ему очень жаль. И чтобы я не смела больше сбегать от него.
Я вернулась в универ и была шокирована тем, что никто не придал значения моей долгой отлучке. Поэтому потом я приложила максимум усилий, чтобы завести как можно больше друзей, быть всегда как можно ярче и заметнее, быть всегда в эпицентре событий. Я боялась однажды вновь исчезнуть в той комнате навсегда и не быть спасённой, потому что никто не заметил моего отсутствия.
Со временем я подзабыла многое, но не своё заточение. Я была горда тем, что оно меня не сломало. Я даже считала, что смогу с усмешкой встретить подобное наказание однажды. Но нет, мой обед на ковре говорил об обратном.
На рассвете я пришла в себя. Вскочила с ковра и с маниакальной тщательностью сделала уборку дома. Потом заварила невероятно крепкий кофе и залпом выпила его, глядя в окно.
Вариантов действий у меня не было. Завтра я должна буду надеть то, что принёс отец, и должна буду выглядеть слишком откровенно. Директор мне этого не простит. Ну, так я же и хотела свободы от него, не так ли? Он такой же, как отец, и мне следовало держаться от него подальше. Школе, вероятно, будут грозить штрафы или чем там может угрожать комиссия? Меня, скорее всего, уволят… И это было грустно. Мне нравилось там работать. Даже с этими старшеклассниками-извращенцами.