— Жаль, что вы не распустили его раньше, — кивнул Артур. — Но что вы будете делать, когда это не существующее предприятие лопнет?
— О чем вы, Артур? Оно не лопнет никогда! Вы ведь только в начале испытаний средства. У вас есть лишь первые весьма скромные успехи на поприще возвращения мужчин на любовную арену. Кстати, многим дамам ваши таблетки тоже будут интересны. А вообще, не забивайте себе этим голову. Оставьте все это мне. Продолжайте жить, как жили. Не отвечайте на вопросы, жмите руки толстосумам, но не вздумайте брать у них денег. Ни у кого. Кроме тех, у кого вы их берете сейчас. Я про Фрейса и Торне. Эти двое несколько из другого теста.
Фишер говорил что-то еще, но Артур его уже не слышал. Все его внимание было поглощено человеком в военной форме, с генеральскими знаками отличия в петлицах, вальяжно поднимающимся по лестнице. Его лицо, эту ухмылку, этот жесткий взгляд из-под кустистых сдвинутых к переносице бровей, его до омерзения чисто выбритые, покрытые тонкими морщинами, щеки, его густо намазанные маслом, жестко зачесанные назад, седеющие волосы, Артур узнал сразу. За прошедшие годы, он ничуть не изменился.
Перед глазами его вспыхнули события того дня, словно происходили они сейчас. Он видел, как солдаты, занявшие Лаундебург, вытаскивают из домов сонных, ничего не понимающих людей. Как ставят вращающую глазами, протирающую еще не проснувшиеся глаза толпу на перекрестке. Как вдоль шеренги, громко рассуждая о неблагодарности горожан к армии, освободившей город от проклятых сепаратистов, шел генерал. Он крутил в руках трость, гулко ударяя ею за спинами перепуганных людей, ловя миг, когда спины сжимались, ожидая удара. Он получал наслаждение и закрывал глаза и облизывал губы, всякий раз, когда слышал, как из груди человека, за спиной которого трость высекла из мостовой искры, вырывался стон или всхлип. Он ликовал и не скрывал ликования.
Трость ударила в землю за его спиной. Он не вздрогнул, не выдохнул, не обернулся. Он смотрел прямо перед собой, на крытую повозку, на солдат, вытаскивающих из нее перепачканных кровью, шатающихся людей. Три совсем молодых парня и одна девушка, стыдливо прикрывающая сломанными пальцами обнаженную грудь. Их тоже выстроили в шеренгу, вдоль белоснежной стены жилого дома. Солдаты подняли ружья. Короткая команда. Залп. Пороховой дым на мгновение скрывает их, а когда рассеивается, на мостовой лежат четыре трупа, а по белым стенам медленно сползают к земле кровавые ручейки. Генерал наклоняется к его уху и что-то шепчет.
Он снова не двигается, не дрожит ни один его мускул. Он смотрит перед собой, смотрит, как дергается в конвульсиях, лежащая на спине, девушка, больше не прикрывающая обнаженную грудь. Спина чуть выше поясницы взрывается короткой, но сильной болью. Ноги подламываются, он падает на колени, сжимает зубы, чтобы не закричать. Он не отводит взгляда от застывшей на земле девушки и медленно, очень медленно поднимается. Мышцы ждут нового удара, но его не следует. Генерал толчком выталкивает его из толпы. Страха нет. Глаза его открыты, в них ненависть танцует с тупой решимостью, кружась в вальсе со смертью. Смерть, так смерть. Все просто и обыденно. Но вместо пули в голову, ему суют в руку ведро и тряпку, заставляя отмывать стену. Солдаты смеются над ним, шутливо грозя оружием. Он ставит ведро на землю. Выпускает из рук тряпку, что с мокрым шлепком падает на камни мостовой. Он медленно поворачивается, он улыбается. Его правая рука поднимается, пальцы сжимаются в кулак и средний медленно поднимается. Улыбка становится шире. Взгляд упирается в направленное точно промеж глаз дуло пистолета. Кулак не разжимается, рука лишь немного дергается, выше приподнимая средний палец. Выстрел!