Девочка откусила кусочек и протянула остаток деду.
— Попробуй! — тио сказала она. — Попробуй его дедушка. Это очень вкусно. Попробуй.
— Кушай, милая, — дедушка погладил ее по голове, поправил косички и, вздохнув, открыл кошелек. — Хочешь еще?
— Нет! — девочка схватила его за руку. — Не хочу! Я и это больше не хочу. Съешь! — она силой вложила остатки бисквита в руку старика.
Старик послушно положил в рот остатки пирожного и, закрыв глаза, застонал, изображая, как ему нравится. Встретившись взглядом с Артуром, он улыбнулся. Артур улыбнулся ему в ответ и кивнул. Старик дернул плечами и, вытирая губы одной рукой, второй погладил внучку по голове.
— Спасибо! — он наклонился и вытер крем с ее губ, застиранным платочком. — Ты моя радость!
— Не меняйся, малышка, — улыбнулся Артур. — Не меняйся!
Он отвернулся к окну и машинально отпил кофе. Отпустило. Было в этом старике и девочке что-то такое, что заставило все мрачные мысли уйти из головы. Стало свободно и тихо. Мир словно расцвел красками. Сделав еще глоток и тут же пожалев об этом, он снова повернулся к покупающим еду людям, но ни старика, ни его внучки не увидел. Глаза скромницы погасли, она смотрела на носки своих лакированных сапожек и еще меньше слушала распаляющегося юношу. Мужчина тоже отвернулся и лишь косился на нее, слушая, как погубил лучшие годы растолстевшей супруги, наконец дожевавшей бутерброд и вытирающей уголки губ, прикладывая к ним края кружевного, слегка пожелтевшего платочка.
Звонок заставил всех подобраться. Скромница одарила спутника тяжелым взглядом и, смирившись, взяла его за локоть, разворачивая к выходу из буфета, где было так много, но ей так и не досталось ничего сладкого. Мужчина кивнул и, заложив руки за спину, угрюмо протопал мимо. За ним, пытаясь втиснуть свое тело, между напирающими на стойку буфета людьми, заспешила его жена, продолжая тихо костерить мужа. Она сделала шаг к лесенке из трех ступенек и замерла, выронив из рук платок.
Навстречу ей, по лесенке, улыбаясь, спускалась дама. В расшитом золотыми нитками темно-синем платье, с белым пушистым веером, зажатым в согнутом локте. Поправляя ползущий за ней шлейф, дама лишь немного приостановилась, повела взглядом на замершую жену, широко улыбнулась оторопевшему мужу и прошла мимо. Люди расступились, пропуская ее к буфету. Она же воспользовавшись паузой, шагнула к стойке, знаками показала желаемое и, собрав заказ, развернулась.
Ее взгляд лениво скользнул по толпе и прилип к Артуру. Тот стоял у окна, держа в руках стакан с отвратительным напитком, размышляя выбросить его вместе со стаканом или потратить пару мгновений, чтобы вернуть стакан на стойку. На разглядывающую его даму он не смотрел. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы зародившееся было любопытство, уступило место равнодушию. Он не жаждал знакомств, их было слишком много вчера и предстояло еще сегодня и дама, всем своим видом демонстрирующая превосходство, его совершенно не интересовала. Но он заинтересовал ее. Помедлив мгновение, она шагнула к нему.
— Добрый вечер, господин Аберхант. Я ведь не ошиблась, вы — Артур Аберхант? Аптекарь, снимающий комнату и магазин у вдовы Брейле.
— Не ошиблись, — выдохнул Артур, понимая, что избежать этого знакомства он не сможет, но всячески показывая, что развивать его он не собирается.
— Меня зовут Иннес, — представилась дама. — Я прима этого театра. Я бы сказала, что этот театр это и есть я.
— Тогда вам следует что-то сделать с вашим кофе. — Артур поставил стакан на подоконник. — Он отвратителен.
Она поморщилась, но промолчала. В глазах ее читалось недоверие словам Артура, и грустно вздохнув, он добавил:
— Вы знаете, в аптеке важно, чтобы все лежало на своих местах, и было точно и четко взвешено, посчитано и подписано. Иначе это может привести к самым тяжелым последствиям. Каждый человек входя в аптеку сперва оценивает ее и внешний вид того кто стоит за стойкой. И не важно, что у него с лицом, не важно, что оно изъедено прыщами или как у моего фармацевта обожжено. Важно, чтобы халат был белым и чистым, волосы уложены, ногти чисты и обработаны. Внешний вид ваших буфетчиков на высоте, а вот товар которым они торгуют отвратителен. Я не говорю вам про пирожное, я его не пробовал, но вот кофе. За такое следовало бы не просто увольнять, за такое следовало бы сажать. Впрочем, возможно я и ошибаюсь. Возможно, что в вашем театре это норма. Плохой кофе, грубый билетер, глупые пьесы и не умеющие играть актеры. Возможно, в вашем театре кофе лучшее из всего, что он может предложить.