Просто. Все так просто, а он-то ломал голову, как устроить все так, чтобы его маленькая контрабанда тихо и мирно перешла в его руки из толстой трубки ледника, а надо-то было всего лишь обратиться к Фишеру. Да, Ритенмайер говорил о том, что Фишер может многое, но Артур не был готов к нему обращаться и если бы сейчас тот не пришел сам, ни за что не стал бы его беспокоить.
Подойдя к кассе, он дернул ручку, пересчитал дневную выручку, недовольно покачал головой и, написав на бумаге цифру, сунул ассигнацию в карман.
Поднявшись к себе, он, не снимая халата, свалился на кровать и попытался заснуть. Сон не шел, разум полный радостных мыслей и светлых ожиданий то и дело возвращал его к делам, что ему еще предстояло сделать и к планам, которые менялись быстрее, чем возникали.
Направляясь в Брисбург, он и не думал, что сможет попытаться дотянуться до верхушки и слова, сказанные Фишером, вселяли в него скромную надежду, что и это тоже возможно. А что он будет делать, если это из простой возможности станет той реальностью, в которой ему предстоит жить? Как к этому отнесется Хелен? Она была частью того мира, мира знатных и обеспеченных граждан и сама, добровольно отринула все это и даже после смерти мужа жила тихо и скромно. Да, она воспользовалась знакомствами, воспользовалась для него, помогла ему, но после этого не желала ничего слышать ни о Торне, ни о мире, что Торне собой олицетворял. Как воспримет она возвращение к тому, от чего отказалась?
Артур сел на кровати, потер виски. Чего он хотел больше? Встать в один уровень с теми, кто управляет империей? Быть равным Ритенмайеру? Или же вести тихую спокойную жизнь мелкого лавочника? К первому он никогда не стремился. Этот пути казался ему недостижимым и слишком трудным, чтобы идти им. Он хотел лишь обеспеченной жизни. Но теперь, внезапно, она показалась ему противной. Липкой, обволакивающей, не дающей поднять голову. Каждую минуту, ожидая удара кнутом, словно лошадь тянуть за собой повозку с обязательствами, долгами, людьми, что прицепились к ней, он больше не хотел. Ему недостаточно было быть просто человеком. Он больше не хотел быть приезжим, господином из Лаундебурга. Он знал, что все равно, не смотря на все свои успехи, ни за что не станет своим в этом обществе, но кто, черт возьми, мешает ему, Артуру Аберханту, стоять рядом с ними высоко подняв голову.
Встав, он прошел на кухню, вскипятил воду, налил себе чай. Сделав глоток, с необъяснимой яростью, выплеснул еще горячую жидкость в раковину, достал кофейник и заварил кофе. Так с кружкой в руках, с мечущимися в голове мыслями он и встретил рассвет.
Глава 16
Таможенник, в болотного цвета форме, и лицом того же цвета, долго крутил бумаги в руках. Он смотрел, то на пять огромных ящиков, сгруженных в центре таможенной площадки позади вокзала, то на три покрыты тентом подводы, то на равнодушных вооруженных людей, мирно переговаривающихся между собой возле подвод, и никак не мог принять решение.
По бумагам груз предназначался для Отто Ритенмаейра и промышленника офицер знал в лицо, но получал груз не сам Ритенмайер и даже не его секретарь. Перед ним стоял, сложив руки на набалдашнике трости, совсем не известный ему господин. Но не это смущало офицера. По тем же бумагам выходило, что груз этот прибыл из Лаундебурга, да и человек стоящий перед ним предъявил документ, в котором местом его жительства тоже значился Лаундебург. А людям оттуда, прошедший войну, таможенник не доверял. Даже не смотря на то, что доверенность, предъявленная этим господином, была заверена не только нотариусом и личной подписью Ритенмайера, но и его личной печатью. А печатью Ритенмайер не разбрасывался.
И это вызывало еще больше недоверия в офицере. В предъявленном паспорте получателя стоял штемпель о прибытии, и если ему верить, то этот самый господин Аберхант прибыл сюда уже почти год как, и с тех пор не покидал Брисбург. По бумагам не покидал, но кто знает, быть может, он пользовался иными способами, нежели покупка билета на дилижанс. Мало ли что взбредет в голову этим чертовым сепаратистам. Все они, от мала до велика, только и мечтают, чтобы Брисбург со всеми жителями захлебнулся в крови. И этот не исключение, вон как гордо стоит, выпятив грудь и оттопырив нижнюю губу. Он презирает форму офицера, он презирает его самого. Но и боится. Вон ведь и охрану вооруженную нанял. Чего ж он так боится?