Первые жёны не явились, но я прекрасно понимала, что им будет подробно доложено, как все происходило.
А потом началось представление. К своему стыду, я не смогла запомнить, как кого зовут, и попросила у мужа разрешения сфотографировать каждого и подписать имена. Он кивнул с улыбкой, но попросил никому их не отправлять и не выкладывать в интернет.
Дахи и Лайлу я уже знала. Следующим был ещё один сын Зойры, 16-летний Карим - почти взрослый и в тоже время еще ребенок, с типичной мальчишеской худобой, торчащим кадыком и толстыми губами. Кудрявый и темноволосый.
Еще трое были примерно в одном возрасте: мальчишки Рифат (14 лет) и Хамад (13 лет) и девочка Раиля (12 лет). Наверное, это был период, когда Терджан только женился во второй раз, и его первой жене тоже захотелось вспомнить радости материнства. Они с Айшей рожали детей буквально наперегонки. Последняя, правда, так и не догнала первую - произвела на свет только четверых, тогда как старая Зойра - пятерых. Своего последнего ребенка она родила, по моим подсчетам, около 40 лет. Это была очаровательная темненькая 10-летняя девчушка Суфия с очень умными глазками и скромной улыбкой. Я заметила, что Терджан несколько выделяет ее среди других детей, хотя он со всеми был ласков. А я в который раз подумала, что мне надо поторопиться с изучением их языка, чтобы быть в состоянии сказать всем многочисленным отпрыскам моего мужа хоть несколько слов.
Сестра Суфии Ямина была младше всего на год, но они отчего-то не жаловали друг друга и держались поодаль. Ямина - бойкая и говорливая, с рыжеватым отливом блестящих темных волос - не подходила своей сестре по темпераменту и, возможно, интеллекту.
Младшему Тагиру было всего 6. Единственный из детей, кто еще не учился в школе и оттого производил впечатление просто игривого озорного малыша. Он был столь открытым и непосредственным, что даже уселся ко мне на колени - это очень умилило его папу, который на радостях расцеловал нас обоих. После этого на мои колени ринулась целая толпа - все, кроме Дахи, Лайлы и Карима, пожелали быть обласканными отцом, и каждого я с удовольствием обняла и погладила по темной кучерявой головке. Как потом оказалось, зря.
На следующее утро, почти сразу, как Терджан уехал по делам, в наши с ним покои ворвалась разгневанная фурия Зойра. Глаза ее метали молнии, а изо рта разве что не вырывался огонь, хотя вполне мог бы. Однако, несмотря на приступ ярости, она сообразила прихватить с собой переводчика - Ирфама, который служил кем-то вроде мажордома.
Зойра долго кричала, размахивая руками и брызгая слюной вперемешку с красной помадой, но когда она на секунду приостановилась, чтобы перевести дыхание, мужчина невозмутимо сказал по-английски:
- Мадам недовольна тем, что вы сфотографировали её детей. Согласно нашей религии, это грех.
- Простите, не хотела вас оскорбить... - пролепетала я, но Зойра грубо перебила меня, вновь начав орать.
- Мадам говорит, что вам следует сначала дослушать, и только затем отвечать, - перевел Ирфам.
Я испуганно кивнула разгневанной женщине, чувствуя, как накипают слезы незаслуженной обиды. Она поджала губы, наверное, заметив, как покраснели мои глаза и щеки, и заговорила спокойнее.
- Кроме того, вам не следует брать на руки детей господина и трогать их голову... - тут даже невозмутимый мажордом поперхнулся и неловко кашлянул, прежде чем продолжить: - Ваши прикосновения, по мнению мадам, могут осквернить их благодетель...
По моей щеке скатилась слеза, Ирфам смотрел на меня с сочувствием, но молчал. Зойра прожигала изучающе-ожидающим взглядом.
- Вы хотите что-то сказать мадам? - перевел мажордом нехотя брошенную наконец женщиной фразу.
Я отрицательно покачала головой. Поджатые губы Зойры стали еще тоньше, глаза ее презрительно сузились. Она подхватила юбку и стремительно покинула помещение, а я упала на постель без сил. Плакать не хотелось. Обидно было плакать из-за этой... К тому же, я знала, что так будет, а значит, должна быть готова к этому. Правда, я не готовилась к тому, чтобы переживать все эти муки на взбудораженном гормональном фоне. И как быть с Терджаном? Жаловаться ему? Тогда Зойра станет говорить, что я нарочно настраиваю его против первой жены. А если не сказать и терпеть молча, она может принять это за слабость. Задавит меня совсем...
Я до полного изнеможения думала обо всем этом целый день, и к тому моменту, когда муж вернулся с работы, так устала, что не было сил даже ужинать в компании этих мегер. Айша никогда не ругалась со мной - она и слова мне не сказала за эти несколько недель под одной крышей, но порой бросала такие взгляды, что я думала: уж лучше бы наорала. Такая тихая, я бы сказала, немая ненависть светилась в этом взгляде, что удивительно, как все живое вокруг нее не умирает от паров разливающегося в ней яда.