Как-то во время обеденного перерыва, Гитлер нарисовал на снегу свастику собственной мочой. Затем изобразил еще перевернутое сердце. А потом — спустил свои лыжные штаны и окропил обе картинки летящими штрихами жидкого дерьма. «Хорошо все-таки на природе», — подумалось ему. Ездить без специальных мазей было просто пыткой. Никому и ни при каких условиях не дозволялось снимать его лыжные экзерсисы. Единственные достойные внимания фотографии изображают вождя, стоящего с лыжами у бедра, или же на плече — при выходе из шале. Всегда только анфас и никогда — со спины. У Гитлера был плоский, отвислый зад, который он тоже с удовольствием обменял бы на что-нибудь более упругое и привлекательное. Он чесал жопу, как вшивая обезьяна; потом нюхал свои пальцы и заваливался спать. Однажды Гитлеру приснился странный сон: будто его накрыло снежной лавиной, и над головой оказалось добрых десять футов снега… И тут на помощь ему явился сенбернар… (Гитлер обожал собак, особенно такс). Так вот, этот здоровенный пес вдруг заговорил на чистейшем немецком и сказал: «ауффидерзейн», а потом вдруг взял да и насрал ему прямо на лицо. И вот что самое удивительное: именно это говно не позволило Адольфу замерзнуть. Можно сказать, спасло ему жизнь. Своеобразный намек… Что ж, это был всего лишь сон, но, право же: какой чудесный!.. Тут может возникнуть закономерный вопрос: не многовато ли во всем этом дерьма? Да, вопрос интересный… Дело было в три часа ночи. «Может быть, — подумал Гитлер, — косметическая маска из говна избавит его и его министров от жуткого цвета лица? Ведь во всех этих отходах содержится неимоверное множество полезных органических веществ».
Гитлер обожал шоколад. Все, к черту здоровое питание. Хватит. Ну и ночка. Плитка шоколада всегда лежала возле кровати… Он закрыл глаза и подумал: «Надеюсь, кто-нибудь запомнит меня таким».
КРОВОЖАДНЫЙ
День моего рождения знаменует собой много неприятностей для многих людей.
Моя матушка — красивая леди с огромным шрамом через всю спину. Шрам остался от хирургической операции, которая едва не угробила ее… Одинокая флейта высвистывает печальные ноты…
Я — маленький мальчик — сплю на полу в кухне, обогреваемой раскрытой духовкой. Тем временем в спальне матушка трахается с одним из своих многочисленных мужиков. За неделю в нашем доме их бывает не меньше десятка. Иногда — двадцать-тридцать, если у матушки нет месячных. Растянутая на веревке простыня работает ширмой, но ей не под силу заглушить смех и крики из «спальни». Я же практикуюсь в борьбе и боксе, сражаясь со своей подушкой. Эта возня несколько заглушает звуки секса. Я открываю свой дневник и пишу в нем: «Жестокость правит миром безраздельно».
Вот мне исполняется пятнадцать. В этом возрасте я уже могу принести некоторую пользу. Вооружившись обрезком свинцовой трубы, я огреваю ею по голове одного из матушкиных приятелей и отрабатываю этот прием до тех пор, пока он не затихает. Пусть даже этот мужик ощутимо крупнее меня — не имеет значения. На следующую ночь я тем же манером ухайдакиваю второго. Когда они лежат поверх матушки мордой вниз, пристукнуть их не составляет никакого труда. Матушка негодует на то, что я убиваю её клиентов, но я все равно продолжаю это делать. С помощью мыльной воды и нескольких губок я убираю с пола кровь и разбрызганные мозги. В районе трех часов ночи я закатываю мужика в мусорные мешки и, кряхтя, волоку на городскую свалку. Отправляясь в гости к мамуле, эти мужики не сообщают своим близким адреса. Поэтому у нас никогда не бывает проблем с полицией.
Я беру кухонный нож и кромсаю им свой футбольный мяч, пока он не издыхает. Это хорошая тренировка. Одной прекрасной ночью я приканчиваю свою мамулю, располосовав ей горло. Можно было бы свалить на несчастный случай, но это неправда. Все наши соседи в курсе, что матушка — проститутка. Я тороплюсь убить ее прежде, чем это сделает кто-то другой. Пусть лучше это будет собственный сын. Так лучше и проще Для всех. В Библии имеется замечательная инструкция, как выколоть человеку глаза; но она же предписывает нам обтирать собственными волосами ноги тех, кого мы любим. В общественном парке, где горожане хоронят своих домашних животных, я в одиночку выкапываю трехфутовую яму, и в ней моя матушка упокоевается в мире. Благослови, Господи, ее измученную, опустошенную душу.