Завтрашний день — опять в лавочку, а он уже стоит, ждет. Ничего не говорит, не кланяется, а только глядит. И все дни так пошло: следом — как тень и стоит — как пень. Ну, а на пятый, что ли, — у меня сердце не выдержало: и зло берет, что глядит, и зло берет, что молчит, — как выходит он вслед за мной, я — ему: “И глядеть нечего, и стоять нечего, потому что ничего не выглядишь, потому что я просватана: за богатого замуж выхожу”.
А он — весна была — стоит под деревцами, снял картуз да ни — изко поклонился. И — весь воском залился. А на другой день — я еще сплю — крик, шум: у Егоровых малый зарезался. Ночью, видать, потому что весь холодный. Все бегут — и я бегу.
И лежит он, Мусенька, мой недавний знакомец, гляделец, только глаз‑то моих уже больше не видать: закрылись».
…Володечка, а ваша уборщица?
— Нет, М. И., времена другие, сейчас все страшно подешевело. Да я бы… почувствовал бы, если бы— действительно. Нет, выйдет замуж — и будут дети.
— И старшего назовет — Володечка.
— Это — может быть.
Такими рассказами я его кормила и поила долгие ночи: Он — в глубоком углу дивана, я на мелком его краю, под синим фонарем, по длинной диагонали — явить имевшей всю нашу друг к другу дорогу, по которой мы никогда никуда не пришли.
…Теперь я думаю (да и тогда знала!) — Володя был — спутник, и дорога была не друг к другу, а — от нас самих, совместная — из нас самих. Отсюда и простор, и покой, и надежность — и неспешность: спешишь ведь только в тот извечный тупик, из которого одна дорога: назад, шаг за шагом все отнимая, что было дано, и даже — затаптывая, и даже — в землю втаптывая, ногой как лопатой заравнивая.
О моей завороженности — иного слова нет — Ю. 3. Володя, конечно, знал. Но он ее не касался, а может быть, она его не касалась. Только, когда я, изведенная долгими пропаданиями Ю. 3. (а пропадать он начал скоро: сразу!), равнодушнейшим из голосов:
— А как 3<авад>ский?
— 3<авад>ский ничего. Играет.
3<авад>ский был единственный пункт его снисхождения. Это имя, мною произнесенное, сразу ставило его на башню, а меня — в садик под нею, в самый розовый его куст. И как хорошо мне было, внезапно умаленной на все свое превосходство (с ним — равенство) — маленькой девочкой, из своего розового изнизу заглядевшейся на каменного ангела. Володе же, для которого я была всегда на башне, — сама башня, как‑то неловко было видеть меня младшей (глупой). Он, даже физически, отвечая о Ю. 3., не подымал глаз — так что я говорила с его опущенными веками.
И когда я однажды, прорвавшись:
— Володя, вы меня очень презираете за то, что… — он, как с неба упав:
— Я— вас— презираю? Так же можно презирать— небо над головой! Но чтобы раз навсегда покончить с этим: есть вещи, которые мужчина— в женщине — не может понять. Даже— я, даже — в вас. Не потому, что это ниже или выше нашего понимания, дело не в этом, а потому, что некоторые вещи можно понять только изнутри себя, будучи. Я женщиной быть не могу. И вот, то немногое только — мужское во мне не может понять того немногого только — женского в вас. Моя тысячная часть — вашей тысячной части, которую в вас поймет каждая женщина, любая, ничего в вас не понимающая. 3<авад>ский — это ваша общая женская тайна… (усмехнувшись)… даже — заговор.
Не понимая, принимаю, как все всегда в вас — и от вас — приму, потому что вы для меня — вне суда.
— А хороший он актер?
— На свои роли, то есть там, где вовсе не нужно быть, а только являться, представать, проходить, произносить. Видите, говорю вам честно, не перехваливаю и не снижаю. Да и не актера же вы в нем…