Я мысленно отдал приказ.
Они не ответили. Они не кивнули. Они просто действовали. В одно мгновение все десять фигур слегка замерцали, исказились, словно от жара, и исчезли. Без звука, без вспышки. Телепортировались к местам своих первых заданий.
Комната снова стала пустой и тихой. Но мир за ее пределами уже изменился. Десять невидимых рук начали свою работу, запуская маховик перемен, которые перекроят историю этой планеты.
Я почувствовал глубокое удовлетворение. Работа началась. А теперь можно и отдохнуть. В конце концов, я всего лишь двенадцатилетний мальчик, чудом выживший после страшной травмы.
Я закрыл глаза, и впервые за долгое время в новом теле, позволил себе погрузиться в настоящий, глубокий сон. На моем лице играла легкая, едва заметная улыбка. Завтра будет долгий и очень интересный день.
Глава 2. Ход первый
Утро встретило меня не болью и слабостью, а кристальной ясностью. Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, наслаждаясь ощущением полного контроля над новым телом. Ночная работа магии исцеления завершилась. Я провел ментальным сканером по своему организму: кости, сросшиеся после падения, теперь были плотнее и прочнее слоновой кости; мышцы и связки, укрепленные потоками маны, обрели эластичность и силу, недоступную даже олимпийским атлетам; нервная система работала как идеально отлаженный хронометр. Последним штрихом я убрал оставшиеся внешние дефекты: рассосал едва заметную шишку на затылке, стер с кожи бледность и синеватые круги под глазами, оставшиеся от долгого лежания. В зеркале на меня смотрел двенадцатилетний мальчик, но это был мальчик в пиковой, сверхчеловеческой форме. Здоровый, румяный, с ясным и на удивление взрослым взглядом.
Я лежал в кровати, и впервые за многие десятилетия чувствовал не пресыщенную усталость от очередного цикла, а настоящий, живой азарт. Это была не просто очередная жизнь, очередной гринд. Это был шанс. Шанс перекроить историю, спасти миллионы жизней и построить державу, какой она могла бы стать. В мирах, где магия была обыденностью, мои способности были лишь одним из многих факторов. Здесь же, в мире прагматичного пара и зарождающегося электричества, я был богом, сошедшим в муравейник.
В дверь деликатно постучали.
— Сашенька, ты проснулся, милый? — раздался тихий, полный тревоги голос матушки.
Время действовать. Я сел в кровати, откинул одеяло и громким, ясным голосом, в котором не было и тени слабости, ответил:
— Да, maman. Я проснулся. И, кажется, ужасно голоден. Думаю, я успею к завтраку.
За дверью на мгновение воцарилась тишина, а затем послышался сдавленный вздох и торопливые, удаляющиеся шаги. Новость о моем чудесном пробуждении уже летела вниз по лестнице.
Путь из моей комнаты на втором этаже в столовую на первом превратился для меня в своего рода экскурсию. Я шел по дому, который теперь был моим, и жадно впитывал детали, сверяя их с загруженными воспоминаниями Саши и анализируя с высоты своего опыта.
Дом был добротным. Широкая дубовая лестница с резными перилами мягко скрипела под ногами. Стены коридоров были увешаны картинами в тяжелых рамах — в основном пейзажи и портреты предков, суровых бородатых мужей в купеческих кафтанах и женщин в строгих платьях. Пахло воском для натирки паркета, старым деревом и едва уловимым ароматом матушкиных духов. Это был запах дома. Запах стабильности, достатка и устоявшегося порядка. Порядка, который я собирался взорвать изнутри, чтобы построить на его фундаменте нечто несоизмеримо большее.
Когда я появился в дверях столовой, на мгновение воцарилась абсолютная тишина. За длинным обеденным столом, покрытым белоснежной накрахмаленной скатертью, уже сидела вся моя семья.
Отец, Дмитрий Алексеевич, во главе стола. Его суровое лицо с окладистой бородой, в которой уже пробивалась седина, было сосредоточено на утренней газете «Новое время». Справа от него матушка, Анна Павловна, все еще бледная, с темными кругами под глазами от бессонных ночей, безучастно ковыряла вилкой сырник. Дальше сидели братья: семнадцатилетний Николай, уже считавший себя взрослым мужчиной, и пятнадцатилетний Петр, чье лицо выражало лишь скуку. Напротив них — сестры: девятнадцатилетняя Ольга, признанная красавица, и семнадцатилетняя Татьяна, более тихая и задумчивая.
Их утренний разговор о каких-то светских новостях оборвался на полуслове. Пять пар глаз уставились на меня. Вилки и ножи замерли над тарелками. Даже служанка, разливавшая чай, застыла с фарфоровым чайником в руке, рискуя пролить кипяток на скатерть. Они смотрели на меня не как на члена семьи, спустившегося к завтраку, а как на привидение, явившееся средь бела дня.