На четвертый день, ближе к обеду, на горизонте показалась целая процессия. Впереди на дрожках трясся Степан Иваныч, а за ним пешком брела толпа — около двухсот человек. Мужчины в рваной одежде, с изможденными, заросшими щетиной лицами, и стайка юрких, чумазых мальчишек, смотревших на мир с волчьей настороженностью. Это были отбросы столицы, люди, потерявшие всякую надежду.
Когда процессия приблизилась к началу моей новой, гладкой дороги, она остановилась. Люди замерли. Степан Иваныч медленно слез с дрожек, его лицо было белее мела. Он смотрел не на меня, а на то, что раскинулось за моей спиной. На город. На дымящую трубу электростанции, на ровные ряды домов с горящими окнами, на массивные корпуса заводов. Его глаза метались, пытаясь найти хоть какой-то знакомый ориентир — кривую березу, развалины завода, покосившуюся избу. Но ничего этого не было.
Он сделал несколько шагов, его ноги подкашивались. Он дотронулся до идеально ровной поверхности дороги, посмотрел на свои руки, словно не веря им. Затем его взгляд нашел меня, спокойно стоящего на въезде в город. В его глазах был первобытный ужас.
— Александр… Дмитриевич… — прошептал он пересохшими губами. — Что… что это? Где мы? Этого… этого не было три дня назад! Здесь был бурьян!
— Здесь и сейчас мой город, Степан Иваныч, — спокойно ответил я. — А это — его первые жители. Успокойтесь. И попросите всех пройти за мной.
Мой голос, ровный и уверенный, подействовал на него как ушат холодной воды. Он несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь совладать с собой. Мужики и ребятня позади него тоже стояли, разинув рты, и молча крестились. Они крутили головами, их усталые глаза не могли охватить масштаб чуда.
Я повел их по главной улице. Мимо жилых домов, мимо школы, к самому большому зданию — заводской столовой. Внутри их ждали длинные, чисто вымытые столы и запах свежего хлеба и горячей похлебки, которую я приготовил в автоматических котлах.
Когда все расселись, я вышел на небольшое возвышение.
— Меня зовут Александр Орлов, — начал я, и мой голос разнесся по огромному залу. — Эта земля и все, что вы на ней видите, принадлежит мне. Этот завод построен, чтобы дать работу. Эти дома — чтобы дать вам кров. Эта еда — чтобы вы утолили голод. Я предлагаю вам не подачку, а новую жизнь. Каждому, кто согласится остаться и честно работать, я дам работу по силам и способностям. Каждому семейному я дам квартиру, чтобы вы могли перевезти сюда своих жен и детей. Каждому одинокому и всем вам, ребята, — я кивнул в сторону мальчишек, — я дам отдельную комнату в общежитии, а позже и квартиру. Вы будете получать жалование, какого не платят ни на одном заводе в Петербурге. Вы будете сыты, одеты и будете жить в тепле. Взамен я требую одного — честного труда и верности. Есть те, кто хочет уйти?
В зале стояла мертвая тишина. Никто не шелохнулся. Уйти? От горячей еды, от обещания дома и работы? Уйти обратно в грязные ночлежки, в голод и безысходность? На их изможденных лицах читалось одно — недоверчивая, отчаянная надежда.
— Хорошо, — кивнул я. — Тогда я хочу кое-что сделать. Это поможет вам быстрее освоиться и лучше работать. В одной умной книге я прочитал о способе, который помогает раскрыть скрытые возможности разума. Это не больно и не страшно. Я прошу вас лишь об одном: закройте глаза и доверьтесь мне.
Они переглянулись. В их взглядах был страх, сомнение, но и любопытство. Первым глаза закрыл самый старый из мужиков, с седой бородой и глубокими шрамами на лице. За ним — другой. Через минуту весь зал, включая Степана Ивановича, сидел с закрытыми глазами в полной тишине.
И тогда я высвободил свою силу.
Это была не грубая геомантия, а тончайшая работа с разумом и жизненной энергией. Золотистое сияние, невидимое для физического зрения, окутало меня и хлынуло в зал, разделившись на две сотни тонких лучей. Каждый луч коснулся одного человека, проникая в его сознание, в его тело.
Первой волной пошло исцеление. Я чувствовал их болезни, как свои собственные: туберкулезные каверны в легких, цингу, разъедающую десны, застарелые переломы, грыжи от непосильного труда, алкогольное отравление печени. Магия жизни окутывала больные органы, восстанавливая их, очищая кровь, укрепляя кости. Хроническая боль, бывшая их вечным спутником, утихала и исчезала. Тела, истощенные годами лишений, наполнялись силой.
Второй волной пошла информация. Это был не просто поток данных, а структурированная имплантация знаний. В их разумы, как семена в подготовленную почву, ложились основы грамоты — они начинали *знать* буквы и складывать их в слова. Основы арифметики. Но главное — прикладные знания. Тот, кому я определил место у токарного станка, получал полное понимание его устройства, допусков, посадок и техники безопасности. Будущий сталевар — знания о марках стали, температуре плавления, присадках. Водитель — устройство двигателя внутреннего сгорания. Их мозг не учился — он *вспоминал* то, чего никогда не знал.