И третьей, самой важной волной, я закладывал фундамент их новой личности. Это была самая тонкая и самая опасная работа. Я не ломал их волю, нет. Я лишь направлял ее, вживляя в подсознание нерушимые аксиомы, которые отныне станут их собственными убеждениями:
«Работать хорошо — это правильно и почетно».
«Учиться и развиваться — это благо».
«Семья — главная ценность. Нужно создать крепкую семью и растить много здоровых детей».
«Предательство — худший из грехов. Семья Орловых дала мне новую жизнь, моя верность ей абсолютна».
«Россия — моя Родина. Я должен трудиться на ее благо и защищать ее. Революции и бунты — это разрушение и зло».
И последняя, самая глубокая закладка, связанная лично со мной: «Александр Орлов — мой защитник и благодетель. Его слово — закон. Его воля — моя воля».
Отдельный, более мощный и сложный поток был направлен на Степана Ивановича. Я не просто давал ему знания. Я перестраивал его восприятие. Убирал остатки скепсиса, заменяя их глубоким, инстинктивным пониманием моих целей. Теперь ему не нужно было объяснять сложные вещи. Он будет понимать меня с полуслова, предвосхищая приказы. Я превращал хорошего администратора в идеального исполнителя, фанатично преданного общему делу.
Через десять минут все было кончено. Я отозвал свою силу, чувствуя легкую усталость.
— Можете открывать глаза, — тихо сказал я.
Люди открыли глаза. Первую секунду в зале стояла тишина. А потом началось. Один из мужиков, известный в ночлежках как «Немой» из-за вечно сиплого от туберкулеза голоса, вдруг глубоко, чисто вздохнул полной грудью и закашлялся, но кашель был уже не рвущим, а очищающим. Его глаза расширились от изумления. Женщина, сидевшая в углу, дотронулась до своего лица — глубокий шрам, полученный в пьяной драке, стал почти незаметен. Молодой парень посмотрел на свои руки, которые еще утром тряслись от похмелья, — они были тверды и неподвижны.
А потом один из них, косившийся на агитационную вывеску «Мойте руки перед едой», которую я повесил для антуража, вдруг по слогам, но уверенно прочитал:
— Мой-те… ру-ки… пе-ред е-дой.
Он замолчал, и его лицо исказилось от потрясения.
— Я… я читаю, — прошептал он. — Матерь Божья, я же грамоте не учен…
Зал загудел. Это был не шум, а гул потрясения, смесь страха и благоговения. Они смотрели на меня уже не как на барчука-благодетеля. Они смотрели на меня как на чудотворца.
Мы перешли в просторное, светлое здание конторы. Степан Иваныч, молчаливый и предельно сосредоточенный, сел за большой стол. Шок на его лице сменился деловитой энергией. Он действовал быстро и точно, словно занимался этим всю жизнь.
Началась перепись. Каждый подходил, называл свое имя. Я диктовал, Степан Иваныч записывал каллиграфическим почерком. Затем я выдавал ключи.
— Петров Иван Сидорович. Квартира номер три, в первом доме. Вот ключи.
— Сирота, Василий. Комната номер семь, в мужском общежитии. Вот ключ.
— Семья Захаровых, вы втроем? Квартира номер пять, второй дом, двухкомнатная.
Вместе с ключами каждый получал тяжелый холщовый мешочек. Внутри — деньги. Первая получка. Я распорядился выдать двойной месячный оклад в качестве подъемных. Для этих людей, привыкших считать копейки, это было целое состояние. Они не верили своим глазам, взвешивая мешочки на ладони.
К вечеру, когда последний житель нового города получил ключи и деньги, я повернулся к своему помощнику.
— Степан Иваныч. Завтра с утра нужно привести этот список в порядок. В алфавитном порядке, с фамилиями. И завести на каждого небольшую анкету: возраст, семейное положение, откуда родом. Также продолжайте наем. Нам понадобится еще как минимум тысяча человек в ближайший месяц. Распускайте слух по рабочим окраинам: Орлов строит новый город, дает работу и жилье.
Степан Иваныч поднял на меня свои ясные, теперь уже абсолютно преданные глаза.