* **Эффект:** Революция в быту. Тяжелый, изнурительный женский труд по стирке белья ушел в прошлое. В масштабах страны это высвобождало миллионы человеко-часов. Женщины получили больше времени на образование, воспитание детей, досуг. «Чистота-1» стала символом новой эры, таким же, как холодильник «Морозко» или радиоприемник «Голос Империи». Она меняла социальную структуру общества на самом базовом уровне.
Но не одними стиральными машинами я перестраивал Россию. Главные битвы шли в тиши кабинетов Зимнего дворца. Император Александр III, чье здоровье, подправленное моей магией, было крепким как никогда, все больше доверял своему сыну Николаю. А Николай, в свою очередь, во всем полагался на меня. Я стал его негласным первым советником, его «серым кардиналом», направляющим волю наследника на благо Империи.
Первым делом я убедил Николая, а через него и Государя, отказаться от брака с Алисой Гессен-Дармштадтской, которую ему так активно сватали. Я не стал говорить о магии или пророчествах. Я действовал как аналитик и врач. Используя свою «Библиотеку», я составил подробнейший генеалогический отчет о роде королевы Виктории, убедительно, с точки зрения тогдашней медицинской науки, показав наследственную природу «слабости крови» — гемофилии. Я представил это не как проклятие, а как прискорбный медицинский факт, который ставит под угрозу будущее династии и всей Империи.
Мои аргументы, подкрепленные безупречно оформленными схемами и «научными» выкладками, подействовали. Идея рисковать здоровьем будущего наследника престола ради туманных политических выгод была отвергнута. Вместо этого я предложил другую кандидатуру, куда более выгодную со всех точек зрения — черногорскую княжну Милицу Петрович-Негош. Православная, здоровая, из семьи, известной своей беззаветной преданностью России, и, что немаловажно, сестра жены великого князя Петра Николаевича. Этот брак не только не нес династических рисков, но и намертво скреплял наш «Братский пакт» на Балканах, превращая его из политического союза в семейный. Свадьба Николая и Милицы, состоявшаяся в 1895 году, стала грандиозным праздником славянского единения.
Следующим шагом стали реформы. Самой болезненной из них был крестьянский вопрос. Я взял за основу идеи будущего реформатора Столыпина, но значительно их радикал_изировал_. Мой проект, продвигаемый через Николая, предполагал не просто выход из общины, а ее фактическую ликвидацию как архаичного института, тормозящего развитие. Крестьяне получали право частной собственности на землю, а мой специально созданный «Крестьянский Банк Орлова» предоставлял им невиданно дешевые кредиты на покупку дополнительных наделов, семян и техники с моих заводов.
Сопротивление было яростным. Консервативная часть аристократии и великие князья, возглавляемые московским генерал-губернатором, великим князем Сергеем Александровичем, стояли насмерть. Они видели в этом подрыв вековых устоев, традиций и, что важнее, своей власти над деревней.
Кульминация наступила на заседании Государственного Совета. Сергей Александрович произнес пламенную речь о «святости общинного духа» и «опасностях западного индивидуализма». Зал слушал его, и я видел, как чаша весов колеблется.
Когда он закончил, слово взял цесаревич Николай. Говорил он спокойно, но уверенно, оперируя цифрами и фактами, которые я вложил в его голову за недели подготовки. Он сравнивал урожайность в общинных хозяйствах и в моих сибирских агрокомплексах. Он приводил данные о голодных годах, вызванных именно общинной чересполосицей и круговой порукой. Он говорил не о духе, а о хлебе.
После заседания я подошел к Сергею Александровичу в кулуарах.
— Ваше Императорское Высочество, могу я уделить вам минуту?
Он посмотрел на меня холодно, как на выскочку и нувориша.
— Слушаю вас, господин Орлов.
Мы отошли в уединенную нишу. Я посмотрел ему прямо в глаза. В этот момент один из потоков моего сознания активировал тончайшее плетение магии Разума. Никакого грубого подчинения. Лишь направленная волна эмпатии и логики, усиленная магией до непреодолимой силы.