Но главным элементом архитектуры были четыре одинаковые, массивные двери из карельской березы, расположенные на равном расстоянии друг от друга вдоль одной из стен.
Мои четыре жены вошли в комнату и замерли. Вся публичная бравада, весь этикет, вся политическая игра испарились, смытые волной смертельной усталости. Передо мной стояли не принцессы, а четыре измученные молодые женщины, попавшие в золотую клетку.
Ксения, бледная как полотно, смотрела на гигантскую кровать с откровенным ужасом. Ее руки были сцеплены в замок так, что побелели костяшки пальцев. Она была похожа на ягненка, принесенного на алтарь.
Изабелла, чья энергия казалась неисчерпаемой, наконец сникла. Она обвела взглядом роскошную, но холодную обстановку, и в ее глазах я впервые увидел не триумф, а растерянность. Реальность оказалась куда более стерильной и пугающей, чем ее романтические фантазии.
Виктория, чья прусская выдержка была почти безупречной, позволила плечам слегка опуститься. Она смерила четыре одинаковые двери оценивающим взглядом стратега, пытающегося понять правила новой, непонятной игры.
Лишь Астрид сохраняла относительное самообладание. Она подошла к панорамному окну и посмотрела на огни города-завода. Ее лицо не выражало ничего, кроме глубокой задумчивости. Она единственная, казалось, понимала, что истинная сила этого места не в роскоши, а в этих огнях на горизонте.
Я дал им мгновение, чтобы осознать происходящее, а затем нарушил тишину. Мой голос прозвучал спокойно и ровно, без тени страсти или приказа.
— Этот день был долгим для всех нас. Вы устали. Я устал.
Я сделал паузу, давая словам впитаться. Три пары глаз тут же обратились ко мне с разной степенью тревоги и недоумения. Астрид обернулась.
— Никаких супружеских обязанностей сегодня не будет, — продолжил я твердо. — Нам всем нужен отдых.
Я увидел, как волна облегчения прокатилась по ним. Ксения едва заметно выдохнула, Изабелла удивленно моргнула, а на лице Виктории промелькнуло нечто похожее на уважение.
— Это наши общие покои, — я обвел рукой центральное пространство. — Мы будем завтракать здесь вместе. Иногда ужинать. Но ваша личная жизнь неприкосновенна.
Я подошел к четырем дверям.
— Это, — я указал на первую дверь, — ваши личные апартаменты, Ваше Высочество, — обратился я к Ксении. — А это ваши, принцесса Виктория. Ваши, принцесса Изабелла. И ваши, леди Астрид. В каждой из них — полноценная квартира: спальня, ванная комната, гардеробная и небольшой кабинет. Ваши личные вещи и прислуга уже там. Эта территория — ваша. Абсолютно неприкосновенна. Никто, включая меня, не войдет туда без вашего прямого приглашения.
Наступила тишина. Они смотрели на меня, пытаясь понять. В их мире, в их понимании брака, особенно такого, это было немыслимо. Это было не принуждение, а предложение. Не владение, а партнерство.
Первой не выдержала Ксения. Она сделала неуклюжий книксен и, прошептав «Благодарю вас, князь», почти бегом скрылась за своей дверью. За ней, с более сдержанным, но не менее торопливым кивком, удалилась Виктория. Изабелла помедлила, бросив на меня долгий, изучающий взгляд, в котором смешались разочарование и зарождающееся любопытство, и тоже исчезла в своих покоях.
Последней осталась Астрид. Она подошла ко мне.
— Вы сложный человек, князь Орлов, — тихо сказала она, глядя мне прямо в глаза. В ее взгляде не было ни страха, ни подобострастия. Только прямой, ясный интерес.
— Жизнь сложная штука, леди Астрид, — ответил я.
Она кивнула, словно соглашаясь с какой-то своей мыслью, и спокойно направилась к своей двери.
Я остался один посреди огромного зала. Гротескная кровать в центре комнаты казалась холодной и пустой. Четыре двери в стене были закрыты. Четыре мира, четыре судьбы, четыре политических вектора теперь находились под моей ответственностью.
Я подошел к окну и посмотрел на свою империю.
Свадьба закончилась. Брак начался. И это, чувствовал я всеми потоками своего сознания, будет куда сложнее, чем строить города и двигать армии. Это будет самая трудная война, в которой мне когда-либо приходилось сражаться. Война за мир под собственной крышей.