Я сидел в своем кабинете в центральной башне Орлов-Града. Передо мной стоял Ганс — мой главный доппельгангер-администратор, обладавший едким чувством юмора. Он молча положил на мой стол свежий номер «Церковных ведомостей» и телеграмму из Петербурга.
— Ваша Светлость, — произнес он с абсолютно невозмутимым лицом. — Примите мои поздравления. Святейший Синод только что причислил вас к лику святых. Отныне вы — Святой Благоверный Князь Александр Орлов, Чудотворец и Просветитель Земель Русских. В храмах уже заказывают ваши иконы. Рекомендую образ в парадном мундире, с Чашей в одной руке и чертежом синхрофазотрона в другой. Будет пользоваться популярностью.
Я молча смотрел на него несколько секунд. Потом медленно, с чувством, с расстановкой, опустил голову на массивную дубовую столешницу. И начал методично биться об нее лбом. Бум. Бум. Бум.
— Осторожнее, Ваша Святость, — невозмутимо продолжил Ганс. — Нимб помнете. Кстати, это уже не новость. Ватикан оказался проворнее. Папа Римский Лев XIII, да упокоит Господь его душу, даровал вам статус святого еще в 1898 году, после того как вы искоренили малярию в окрестностях Рима. Так что для католического мира вы уже три года как Santo Alessandro il Grande. Наши, как всегда, немного отстают в межконфессиональной гонке.
Я перестал биться головой и посмотрел на него тяжелым взглядом. Я хотел создать утопию порядка и разума, а создал теократию, в центре которой стоял я сам, фальшивый бог, уставший от своего собственного чуда. Перепись населения 1899 года показала, что в границах Империи проживает более 150 миллионов человек. Немыслимая цифра, учитывая, что в 1891 их было чуть больше ста. А сколько их будет в 1904 году, когда в состав вольются еще десятки миллионов азиатов и европейцев, страшно было даже представить.
На фоне этого грандиозного строительства новой цивилизации старый мир умирал. Особенно наглядно это было видно на примере Англии и ее последней союзницы, Франции. Мой агент в Лондоне прислал очередной отчет, который я читал с мрачным удовлетворением.
«…Лондон производит удручающее впечатление. Вечный смог смешался с запахом уныния. Доки на Темзе пусты, краны ржавеют. Треть мануфактур закрыта. На улицах очереди за хлебом, который теперь поставляется из России. Аристократия втихую распродает фамильные ценности, чтобы оплатить счета за электричество. Эмиграция приобрела характер национального бегства. Люди бегут куда угодно: в Америку, в Австралию, но самый желанный билет — на пароход до Санкт-Петербурга…»
«…Париж утратил свой блеск. Это больше не город света, а город теней. Политический хаос, бесконечные забастовки. Художники на Монмартре вместо прекрасных дам рисуют изможденные лица рабочих. Лувр распродает полотна второго ряда, чтобы пополнить казну. Французский язык перестал быть языком дипломатии, его место занял русский…»
Соединенные Штаты Америки были единственной страной, которая пыталась составить конкуренцию моей Империи. Там кипела жизнь. В Нью-Йорке и Чикаго росли небоскребы, заводы работали в три смены, а предприимчивые дельцы сколачивали огромные состояния. Но это была другая модель развития. Дикая, хаотичная, основанная на жесточайшей эксплуатации и социальном неравенстве. Они пытались догнать. Но они использовали паровую машину, когда у меня уже был ядерный реактор. Они были сильны, но они безнадежно отстали.
Я отошел от стола и подошел к панорамному окну. Подо мной, до самого горизонта, раскинулся идеальный город, залитый светом. Миллионы людей жили в мире, достатке и безопасности. Они были здоровы, образованы и счастливы. И все они, от простого рабочего до императора, молились на меня. Я дал им рай на земле. Но этот рай был позолоченной клеткой, построенной на всеобъемлющем контроле и великой лжи о моей природе. И я был ее вечным, несменяемым и бесконечно одиноким стражем.
Глава 17. Небесный Рубеж
1902 год.
Время в моем новом мире текло с разной скоростью. Для миллионов моих подданных оно было размеренным и полным уверенности в завтрашнем дне. Для моих врагов оно неслось к пропасти. Для меня же оно спрессовалось в череду проектов, планов и решений, где пятилетка пролетала как один день. Мои земные дела были отлажены до уровня часового механизма. Империя работала, процветала и расширялась. Экономика росла невиданными темпами, социальные проблемы решались по мере их возникновения, а внешняя политика сводилась к принятию капитуляций и заявлений о вечной дружбе. Я стал настолько неотъемлемой частью мироздания, что мое имя произносили с тем же благоговением, что и имя Господа. И когда ты покорил землю, взгляд невольно устремляется ввысь.