Знал он и Андре Жида по светскому знакомству пятнадцати или двадцатилетней давности.
Короче говоря, г-н Пруст вполне мог и сам представить себя, но это было бы против его правил. И в «Фаскёль», и в «Новом Французском Обозрении» нашлись друзья, чтобы рекомендовать его объемистый манускрипт. Кальметт из «Фигаро» отдал в начале 1912 года первый просмотренный и исправленный экземпляр для «Фаскёль». Хотя через князя Антуана Бибеско г-н Пруст и встречался с Жаком Копо и даже решился написать Гастону Галлимару, князь Антуан все-таки сам взял второй, не вполне исправный, экземпляр и отдал его Андре Жиду, ради чего он даже устроил вместе с братом званый обед. Это было осенью того же 1912 года.
Надо сказать, что оба брата Бибеско, Эммануэль и Антуан, горячо симпатизировали г-ну Прусту и его сочинениям. Прочитав рукопись «В сторону Свана», они сразу полюбили эту книгу.
— Я знал их тонкий вкус, — рассказывал мне потом г-н Пруст, — и поэтому отдал читать роман — во всяком случае, начало. Оба в один голос с их итальянской восторженностью, свойственной румынам, заявили: «Ма-р-р-сель, это непод-р-р-р-ажаемо! Никто не пишет, как вы!»
Итак, рукопись оказалась сразу в двух местах. Но обе стороны хранили молчание. Три месяца никакого ответа от «Фаскёль» и ничего от «Нового Французского Обозрения» ни за две недели, ни за три, ни за месяц.
Князь Антуан приехал к г-ну Прусту:
— Ну, как дела, Марсель, что нового?
— Ничего, никакого ответа.
— Неужели! Никакого ответа? В конце концов князь Антуан отправился к Андре Жиду в «Новое Французское Обозрение», помещавшееся тогда на улице Мадам в квартале Сен-Сюльпис. Жид сказал ему, что рукопись не принята:
— Наше издательство публикует серьезные книги. А о такой вещи не может быть и речи — это литература светских бездельников.
И он вернул рукопись Антуану Бибеско. Кажется, дня за два до Нового Года. Потом пришло письмо Жака Копо, более деликатное, но в том же смысле и с подтверждением отказа.
Тут-то и начинается эта знаменитая история, дошедшая чуть ли не до скандала — правда ли, что Жид был единственным, кто вообще хотя бы видел саму рукопись? Это просто какая-то комедия, разыгравшаяся вокруг завязывавшей пакет бечевки.
Впоследствии Жид признавал свою ошибку, однако объяснял свой отказ одним шокировавшим его смысловым огрехом текста. Г-н Пруст, говоря в самом начале «Свана» о «тетушке Леони» (его собственная тетка Элизабет) и ее «бледном увядшем лице», чтобы подчеркнуть всю ее худобу и осунувшееся лицо, написал о «позвонках, просвечивавших, как острия тернового венца или бусинки четок». Вот эти «позвонки» на лице «тетушки Леони» и встали поперек горла Андре Жиду и погубили в его мнении всю книгу.
Я бы не возражала, если бы это объяснение не возникло много позже, да и кроме того, версия самого г-на Пруста была совершенно другая. Это хотя и мелкий, но все же эпизод истории, о котором он часто говорил мне, причем в самом категорическом тоне:
— Селеста, уверяю вас, в «Новом Французском Обозрении» мой пакет даже не открывали.
И его доказательство всегда представлялось мне убедительным. Но сначала нужно вернуться назад — еще к Никола Коттену, который упаковывал тогда рукопись для князя Бибеско.
(Попутно замечу, что английский критик Пэйнтер среди всех прочих измышлений неизвестно откуда взял в своей книге, будто именно я, Селеста, тогда «невеста Одилона Альбаре», находясь в Париже, сама завязывала пакет. Это сплошной вымысел. В 1912 году, когда все и произошло, я еще даже не обручилась с Одилоном, вообще не выезжала из Оксилака, а тем более в Париж, куда попала уже только после замужества, в следующем, 1913 году. Вот как эти господа обращаются с правдой, если их прельщают всякие выдумки!)