Но возвратимся к Никола... Я уже говорила, что в самом начале меня определили «курьером» носить надписанные книги, а упаковывал их Никола, который делал все очень тщательно, и пакеты получались у него великолепные. Особенно хорошо он завязывал узлы каким-то совершенно необыкновенным способом. Вот это и служило для г-на Пруста неопровержимым доказательством того, что его рукопись вообще не открывали ни Андре Жид, ни кто-нибудь другой в «Новом Французском Обозрении».
— Я видел пакет и до, и после и абсолютно уверен, что он возвратился ко мне нетронутым. Как ни старайся, самый искусный умелец никогда не сможет повторить, да еще на том же самом месте, завязанный Никола узел. Практически это просто невозможно.
Да и сам Никола был уверен, что узел никто не трогал.
Г-на Пруста очень забавляла вся эта история, и он всегда смеялся, когда о ней заходила речь.
Его убеждение оставалось до конца неизменным. Он считал, что отказ был основан только на предубеждении Андре Жида против парижских салонов, где бывал Пруст и где о нем много говорили. Он заранее, даже не читая, отверг книгу «светского бездельника».
— Он судил обо мне по моему образу жизни и светским знакомствам. Моя камелия в бутоньерке, возможно, внушала ему и его друзьям мнение о моей никчемности, — с иронией говорил мне г-н Пруст.
Но никогда, даже при его первых откровенных разговорах со мной, не было ни малейшего следа язвительности, желчи или обиды, хотя тогда память об этой истории оставалась еще совсем свежей. Он даже и не упоминал, что ведь и сам Жид бывал в салонах, и его тоже можно было назвать «бездельником».
А когда я говорила, что нельзя же было не рассердиться и не огорчиться при подобной несправедливости, г-н Пруст с улыбкой только качал головой. По-видимому, он уже слишком хорошо знал людей и воспринимал все это с великодушием и благородством лишь как ничтожную мелочь. Его замечания всегда были снисходительными и мягкими.
И все же конец 1912 года принес ему двойное разочарование: через два или три дня после возвращения рукописи из «Нового Французского Обозрения» он получил еще и отказ от «Фаскёль» — правда, изящно изложенный и, надо сказать, основанный на внимательном прочтении романа.
Тем не менее его разочарование было все-таки вознаграждено, и, зная г-на Пруста, я вполне уверена, что он никогда не сомневался в этом.
Не вдаваясь в подробности издания его книг, я хочу лишь напомнить, что после этой двойной неудачи он сговорился с молодым издателем Бернаром Грассе благодаря своему другу Рене Блюму, брату социалиста Леона, которому мать г-на Пруста говорила: «Дорогой Леон, объясните мне, каким образом, проповедуя столь радикальные идеи, вы еще не раздали свое состояние?»
По контракту, подписанному в начале 1913 года, г-н Пруст оплачивал издание из своих средств, что он предвидел с самого начала, понимая все трудности, связанные с новизной его труда. Но когда он чего-то хотел, деньги уже не существовали для него, тем более что он никогда не писал ради денег.
Почти сразу же после выхода «Сванов» о них стали говорить, и директор «НРФ» Жак Ривьер страшно обозлился на Андре Жида за его отказ. А в начале 1914 года Галлимар и некоторые другие издательства уже предлагали г-ну Прусту гонорары, лишь бы заполучить его роман.
Вот здесь и пришел его черед смеяться, чему я сама была свидетельницей на протяжении целых двух лет: в феврале 1914 года сам г-н Жид, бия себя в грудь, явился в свою Каноссу на бульваре Османн, о чем речь еще впереди.
Думаю, именно тогда г-н Пруст забавлялся больше всего и со своей постели руководил всеми действиями. С одной стороны, в глубине души ему хотелось издаваться у «Галлимара», чего он нисколько от меня не скрывал:
— Мне нужно хорошее издательство. И не то что я недоволен «Грассе», совсем нет. Но теперь из-за войны их деятельность парализована; моя вторая книга отложена до греческих календ. Кроме того, я чувствую, что в «Новом Французском Обозрении» есть люди, такие, как Жак Ривьер, которые привержены к новым ценностям, и это мне нравится.
С другой стороны, из щепетильности в отношении Бернара Грассе и лукавства к Жиду, Копо и Галлимару, которые ошиблись и которых он хотел немного помучить за их легкомысленное предубеждение, г-н Пруст, обыкновенно столь нетерпеливый, теперь совсем не спешил.
— Ах вот как, значит, светский бездельник их все-таки интересует. А мы пока повременим, верно, Селеста? Сами явятся, ведь теперь все в моих руках. Да, повременим.