Говорили, что премия досталась ему благодаря интригам и по дружбе с Леоном Доде, состоявшим тогда в жюри. Но с его стороны не было ни малейших происков, хлопотали только друзья, которым, правда, он не препятствовал и дал утвердительный ответ на запрос Рони Эне, примет ли он премию в случае присуждения. Впрочем, как мне кажется, для этого потребовались два письма Рони и два его визита на улицу Гамелен.
Несомненно, Леон Доде содействовал ему, но при всей экспансивности его темперамента он оказался далеко не единственным — Рони Эне тоже не скрывал своих симпатии к г-ну Прусту. Это отнюдь не было простым совпадением. Леон Доде искренне восхищался его книгой и, обладая бойцовским характером, сразу же встал на сторону своего друга.
После получения премии г-ну Прусту полагался, естественно, весь букет сплетен и пересудов по поводу голосования жюри. Он, например, рассказывал мне, что во время обсуждения Леон Доде страшно рассердился на сторонников Доржелеса, которые протестовали на том основании, что будто бы по завещанию Гонкуров премия должна присуждаться только молодым авторам, а г-ну Прусту было сорок восемь лет, некоторые плохо осведомленные члены жюри говорили даже, что ему уже за пятьдесят.
— Похоже, с Леоном Доде случился настоящий припадок ярости, — рассказывал мне г-н Пруст, — и он стал кричать: «Вы даже не знаете завещания Гонкуров. Я принесу его и извольте прочесть. Там ничего не сказано про возраст, а говорится лишь о молодом таланте. Это как раз случай г-на Пруста. Еще раз повторяю — он опередил свое время на сто лет».
И Рейнальдо Ан одним из первых настаивал на том, чтобы он выставил свою кандидатуру.
В конце концов «Девушки в цвету» победили «Деревянный крест» шестью голосами против трех.
Это произошло 11 декабря, премия присуждалась часов в пять-шесть вечера, когда у нас день еще только начинался. В дверь позвонили. Я пошла открывать и увидела на лестнице человека, который представился как Гастон Галлимар. Вместе с ним пришли еще двое: Жак Ривьер и Тронш. Галлимар был в страшном возбуждении и торжественно провозгласил:
— Полагаю, вам известно, что г-н Пруст получил Гонкуровскую премию?
Но откуда мы могли знать? У нас уже давно не было телефона и вообще никаких связей с миром. Даже приятели слишком уважали привычки г-на Пруста, чтобы беспокоить его во внеурочное время даже ради такого известия.
Я сразу с восторгом сообщила ему об этом. Клокотавший от нетерпения Галлимар тут же заявил:
— Мне абсолютно необходимо видеть г-на Пруста и незамедлительно.
Стоявшие за ним Жак Ривьер и Тронш были сдержаннее и не произнесли ни слова.
Я ответила Галлимару:
— Хорошо, сударь, пойду предупредить г-на Пруста.
Он уже проснулся, произвел окуривание и выпил свой кофе. У нас было условлено, что я могу входить без вызова в случае какого-нибудь экстраординарного известия. Войдя в комнату, я увидела его спокойно лежащим на подушках и, по всей очевидности, медленно готовящимся к новому дню.
— Сударь, очень важное известие, вам будет очень приятно... Вы получили
Гонкуровскую премию!
Он смотрит на меня и произносит только одно слово:
— Да?
Как будто для него это совершенно безразлично, хотя я прекрасно знала, что в глубине души он обрадовался. Но у него было всегда так — он владел собой в любых обстоятельствах и никогда не выходил из равновесия.
— Да, сударь. Пришел г-н Галлимар вместе с г-ми Ривьером и Троншем. Он страшно возбужден и желает немедленно видеть вас.
— Нет, это невозможно, дорогая Селеста, так и скажите. У меня нет ни малейшего желания. Может быть, позднее... да, часов в десять... может быть...
— Но, сударь, похоже, у него какое-то важное дело к вам.
— Нет, Селеста, скажите г-ну Галлимару, что я бесконечно благодарен ему за визит, но совершенно не в состоянии принять его. Пусть приходит в десять вечера... или завтра...
Возвращаюсь с этим к Галлимару, и он начинает возмущаться:
— Но это просто невозможно, я же говорю, мне непременно нужно его видеть. У меня важнейшее дело! Он просто не отдает себе отчета! Сегодня вечером я должен поездом двадцать один час нестись в Довилль, чтобы запустить тираж. Иначе катастрофа, у нас не хватает книг! Умоляю вас, я должен его видеть, нельзя терять время... Объясните ему, он вредит сам себе.
Снова иду к г-ну Прусту: