Однажды, возвратившись из гостей и еще не сняв пальто, он говорит мне:
— Пойдемте, Селеста, я кое-что расскажу вам. Представьте, что мне сегодня сказали?.. «Надо быть осторожнее, Марсель, ведь вас с вашим г-ном де Шарлюсом в конце концов запретят». Ну, как, Селеста? А я думал, что после того, как г-н Жид упрекал меня в холодности к «уранизму», мне уже нечего опасаться.
— И когда же это будет, сударь? Но ведь такое запрещение лучше любой рекламы! Хотя я уверена, что ничего не случится.
Он прыснул со смеху.
— А ведь и правда, Селеста! Прекрасная реклама! Но согласен, меня не запретят.
Потом, перестав смеяться, сильно и отчетливо произнес:
— И знаете почему, Селеста?.. Дело в том, что, когда умеешь, можно сказать все. А Марсель Пруст умеет.
В его глазах был такой огонь, что не могло быть никаких сомнений — этот крик души исходил из глубочайшего убеждения.
Надо сказать, для большинства его знакомых он издавна был «маленьким Прустом» или «Марсельчиком», неизменно вежливым, очаровательным, может быть, излишне горячим и вместе с тем деликатным. И вдруг, благодаря своему роману, он оказался как бы выше всех. Но ведь сам он всегда ощущал свое превосходство — для него в этом не было ничего удивительного. Помню, как он смеялся, получив письмо от графа де Монтескье, где тот называл его «Марсельчиком». Ему льстила отнюдь не фамильярность в отношениях с графом. Напротив, это письмо служило лишь доказательством того, что он победил де Монтескье, и придет время, когда тот поймет, насколько выше него этот «Марсельчик». Как ни прискорбно для графа Робера, такое время все-таки наступило.
Иногда его уверенность в своей будущей славе угадывалась по незначительным мелочам.
Помню, что первая книга, «Утехи и дни», вышедшая в 1896 году с предисловием Анатоля Франса, совсем не продавалась, и издатель сообщил ему о своем намерении избавиться от ненужных экземпляров. Прочтя его письмо, г-н Пруст сказал:
— Ах, Селеста, как жаль, что мне негде их держать. Уверяю вас, когда-нибудь они пойдут нарасхват.
Иногда это прорывалось у него с какой-то магнетической убежденностью, которая даже пугала меня.
Однажды вечером, сидя в маленькой гостиной, он стал говорить мне про статью о Стендале, которую ему рекомендовали прочесть. И вдруг его внимательные глаза зажглись:
— Послушайте меня, Селеста. Я скоро умру...
— Да нет же, сударь! Зачем вы это говорите? И все только о своей смерти? Да я умру еще раньше вас.
Как ни странно, я действительно так думала все эти годы, уверенная, что умру раньше его, хоть и не зная почему.
— Нет, Селеста, вы будете жить. Но когда я умру, увидите: меня будет читать весь мир. Попомните мое слово: в этой статье говорится, что Стендалю для славы потребовалось сто лет, но Марселю Прусту хватит и пятидесяти.
XXVII
ПЕРЕСЕЛЕНИЕ
Умирание началось для него после переезда с бульвара Османн, когда были вырваны моральные корни его жизни. И не то чтобы, не будь этого, изнурение от работы и болезней не одолело бы его организм. Но я всегда считала, а впоследствии нисколько не сомневалась — если бы г-н Пруст остался на прежнем месте, он прожил бы дольше.
Чтобы понять это, надо учитывать его привязанность к памяти отца и матери и семейным корням, не говоря уже о его привычках.
Еще в 1905 году, после смерти матери, ему пришлось расстаться с жилищем родителей на улице Курсель и чуть ли не бежать из этой огромной квартиры, где и так уже была заперта часть комнат, когда не стало профессора Адриена Пруста.
— За такую квартиру приходилось слишком дорого платить, — объяснял он. — Она принадлежала обществу «Феникс», и, когда я захотел расторгнуть договор аренды, не собираясь там жить один, не говоря уже о связанных с ней воспоминаниях, мне сначала наотрез отказали. Но потом все-таки смягчились из уважения к заслугам моего дорогого папа перед городом Парижем и всем миром и отпустили меня.
Но сам он ничем этим не занимался. Все дела по переезду взял на себя брат Робер, а г-н Пруст укрылся в Версале в отеле «Резервуар» вместе со старой служанкой Фелицией.
Еще до Версаля ему пришлось пробыть несколько недель в санатории доктора Солье в Билланкуре, о котором часто говорил Леон Доде, когда-то учившийся вместе с его владельцем. Что побудило к этому г-на Пруста? Может быть, потребность в психотерапии? Или просто любопытство. У него всегда было трудно понять истинные причины. Возможно, и то, и другое. Сам он никогда не говорил об этом.