Правда, он часто вызывал доктора Биза, нередко на этом настаивала и я. Тогда он говорил:
— Хорошо, посмотрим. И назавтра или через пару дней соглашался:
— Ну, ладно! Зовите доктора Биза! Но всегда и все решал только он сам.
Доктора Биза чаще всего приглашали — и он всегда сразу же появлялся — по каким-нибудь пустякам, я долго не могла понять, в чем тут дело. Они сидели вместе значительно дольше, чем было нужно для любой консультации. Он никогда ничего не говорил мне по этому поводу, но, зная его, я думаю, они просто разговаривали, главным образом, о его книге, чтобы г-н Пруст мог получить нужные ему сведения. После этих бесед он бывал очень доволен и улыбался иронической усмешкой, как всегда после хорошо проведенного времени. Да, зная его манеру работать, я уже заранее могла сказать, когда он позовет доктора Биза, чтобы мучить его всяческими неудобными вопросами.
В сущности, главным лекарством против астмы — единственным, к которому он регулярно прибегал, — были окуривания. Помню, как он говорил мне, весь бледный после долгого вдыхания:
— Только это мне и помогает по-настоящему. Я пробовал сигареты Легра с тем же порошком, но их бумага, даже самая тонкая, нехороша для меня. Лучше всего дым в чистом виде.
Этот темно-серый порошок, который он зажигал для окуриваний, заказывали в аптеке Леклерка, на углу улиц Виньон и Сэз. А дома все было приспособлено для этого действа. В коридоре, который вел в туалетную комнату, стоял небольшой столик и на нем два подсвечника, один с постоянно горевшей свечой, другой запасной. Свечи я закупала на улице Сен-Лазар коробками по пять кило. Зажигали их только в кухне, чтобы до его комнаты не доходил ни малейший запах серы или горевшей спички.
Каждое утро, то есть уже после полудня, проснувшись и еще до кофе он «курил». Если я была в комнате, то подавала ему свечу, но порошок он насыпал сам, потом зажигал его на блюдце от свечи маленьким квадратным листком бумаги верже, которую тоже покупали целыми коробками. У изголовья всегда стоял плотно закрытый ящичек, чтобы бумага не запылилась.
Иногда он зажигал две или три щепотки порошка для короткого окуривания, а если хотел продлить его до получаса или даже до нескольких часов, то постепенно добавлял порошок. Случалось даже открывать новую коробку, и тогда стоял такой дым, что хоть ножом режь, как и в тот мой первый приход. Но иногда он звал меня и говорил, показывая на открытую коробку:
— Унесите ее, Селеста. Я передумал, попробую обойтись без курения.
Редко когда распечатанная коробка с первого раза совсем опустошалась. Но, по его понятиям, она уже больше никуда не годилась, и ее следовало выбросить. Никола собирал эти остатки для знакомого астматика, зная, что г-н Пруст никогда не будет ими пользоваться.
Но после кофе он не окуривался до следующего дня, даже когда возвращался откуда-нибудь очень усталый.
Конечно, от всего этого дыма было множество неудобств и неприятностей, ведь, пока г-н Пруст оставался в комнате, не могло быть и речи о том, чтобы открыть окна. К счастью, в домах на бульваре Османн были очень глубокие камины с прекрасной вытяжкой. Поэтому каждый день даже посреди лета топили — и, конечно, только дровами — ведь запах угля он тоже совершенно не переносил. Благодаря этому дым от порошка Легра моментально улетучивался. Он сам подавал мне сигнал разжечь огонь жестом руки, без слов — после окуривания он никогда не говорил, — или же брал листок бумаги и начинал писать: «Зажгите...» — но я уже сразу догадывалась, и он едва заметным жестом и улыбкой благодарил меня. В очень жаркую погоду было достаточно одной небольшой закладки — только для того, чтобы вышел дым. Зато в холод я топила большими поленьями, и, если он работал ночью и пламя начинало угасать, раздавался звонок, и мне говорилось:
— Селеста, будьте добры, пожалуйста, положите еще поленьев.
Кроме моей плиты, которая урчала в кухне, квартира обогревалась только одним камином. Было, правда, и центральное отопление, но г-н Пруст и его не переносил из-за иссушения воздуха, раздражавшего ему нос и бронхи.
За время, пока мы жили на бульваре Османн, камин в его комнате ни разу не прочищался. Тогда я об этом совсем не думала, но теперь понимаю — нам просто повезло, что не загорелась скопившаяся в нем сажа. Но он все равно не согласился бы чистить ее, как не соглашался натирать полы.
А вообще он всегда очень мерз.
Это происходило и от болезни, и от самоограничения в питании, и от неподвижного лежания в постели.