Г-н Пруст очень гордился тем, что попал в светские салоны и добился там успеха совершенно самостоятельно.
— Даже матушка не смогла бы ввести меня в этот круг.
Он очень хорошо сознавал свою привлекательность и сам говорил, что благодаря глазам и нежной коже был похож на юного и галантного пажа Керубино, покорявшего сердца дам. Г-н Пруст и не скрывал, что был слегка влюблен сразу во всех женщин. И не только из-за своего возраста, Думаю, он удовлетворял этим свою потребность очаровывать.
Я слушала все это как легенды о какой-то феерии. Только впоследствии, когда г-н Пруст посвятил меня в скрытую жизнь своих персонажей, мне стало понятно, сколько он мог, будучи еще почти ребенком, а потом юношей, приобрести за все эти годы. Ведь у него было предчувствие того, что именно оттуда зародятся все его книги.
Сначала я не видела этой связи. Но потом он сам дал мне путеводную нить, и мы еще вернемся к этому. А тогда я только слушала.
Об этом времени он рассказывал мне то в своей комнате, то в малой гостиной. И там, и там у него хранились сувениры: в комнате — всяческие предметы и фотографии, в гостиной — книги.
Иногда, придя из гостей, он говорил:
— Пойдем в малую гостиную, Селеста. Совсем ненадолго, всего на несколько минуток.
Но, конечно, разговор затягивался на часы.
В гостиной стоял большой черный шкаф для книг, оставшийся еще от его родителей, куда он втискивал все дорогие ему книги, такие, как сочинения английского писателя Рёскина и мадам де Севинье, а также все те, которые подносили ему с дарственными надписями. На стене висел его портрет работы Жака Эмиля Бланша, написанный как раз в эпоху камелии в петлице — кстати, камелия была избрана потому, что это цветок без запаха, иначе он не смог бы его переносить.
Г-н Пруст испытывал какое-то странное влечение к этому портрету и часто во время разговора поглядывал на него, как в зеркало. Показывая мне его в первый раз, он спросил:
— Вам не кажется, что в нем есть что-то необычное?
— Не знаю, сударь, я вижу в нем только перламутровую кожу и эту осанку юного восточного принца.
— Вот именно. Помните, я представлял вам Марселя Пруста, непричесанного и без бороды? А этот опять непричесанный, но еще и без ног.
И он с улыбкой рассказал, что сначала был изображен во весь рост, потом Жак Эмиль Бланш одолжил у него портрет для выставки, а когда отдавал обратно, на нем уже не было ног:
— Ему, наверно, показалось, что так у меня более умный вид!
Когда мы приходили в малую гостиную, я уже не оставалась стоять, как это бывало у него в комнате. Он устраивался на стуле возле книжного шкафа, поближе к книгам, я садилась на другой стул, чуть поодаль. Г-н Пруст брал какой-нибудь том и читал мне из него, перелистывая все страницы до самого конца и останавливаясь на нужном месте. Я видела, что он хорошо знал содержание — прочтя мне, потом уже своими словами пересказывал дальнейшее. Во всяком случае, это всегда соответствовало его понятию о последовательности или желанию возвратиться к прошлому. А я служила лишь предлогом для чтения или разговора и еще способом проверить себя. Например, он вынул однажды книги Ренана, автора «Жизни Иисуса». Поглаживая переплеты, вздохнул и покачал головой:
— И все-таки, Селеста, когда думаешь... тогда я был почти ребенком... и с чего это я решил, взяв «Жизнь Иисуса», «Апостолов» и «Происхождение христианства», пойти к старому священнику, чтобы он надписал мне эти книги?
Он изобразил, как несет их, откинув назад голову и с глазами, полными огня. Потом раскрыл книги, чтобы показать мне надписи.
— Это его почерк, что о нем можно сказать, Селеста?
— Похоже на большие буквы, выведенные ребенком, сударь.
Совершенно верно, именно таким он и был. И встретил меня приветливо, радуясь моей молодости, этот старый бретонец в своей сутане!.. А знаете, почему он снял с себя сан? Потому что лишился веры в то, что должен был проповедовать, и стал задаваться вопросами: кто же такой Христос и существовал ли он вообще? Он поехал в Святую Землю вместе с сестрой, которая была предана ему, как мать, но она умерла там от какой-то местной болезни. Может быть, отчасти из-за этого после возвращения он стал говорить, что не верит во все увиденное. И про смерть говорил так: «Научи меня лучше понять ее, чтобы меньше страшиться». Это была его молитва. Как красиво, не правда ли? Я хотел бы написать так в какой-нибудь из своих книг. Наверно, из-за всего этого я и пошел к этому старому вольнодумцу.