Что касается Луизы де Морнан, то у них, судя по всему, было какое-то взаимное чувство. Помню, как-то, уже на бульваре Османн, г-н Пруст собирался и велел мне срочно отнести ей записку. Я застала ее тоже перед выходом, совершенно одетой, в атласном платье. Она была еще молода и красива. Когда я сказала, что меня прислал г-н Пруст, она воскликнула:
— Ах, Марсель, Марсель!.. Как я рада, давайте сюда.
Она чуть ли не прыгала от радости, читая записку, в которой он приглашал ее к обеду, и ради этого все было сразу отставлено. Однако потом, насколько мне известно, он никогда с ней не встречался. Я видела ее еще раз, уже после смерти г-на Пруста, в маленьком домике на улице Канетт, который мы купили с Одилоном. Передо мной была очень пожилая дама в какой-то шляпе консьержки. Она спросила:
— Так вы меня не узнаете?
— Кажется, я где-то видела вас, мадам. Или мадемуазель?
— Скорее, «мадам». Я живу с одним г-ном на улице Лористон. Она напомнила мне свое имя и надолго задержалась, буквально рухнув на стул.
Из всех ее излияний о «Марселе» я не узнала ничего интересного, кроме как о близкой дружбе с герцогом д'Альбуферой, которая окончилась ссорой. Но об этом позднее. И я поняла еще, что она так никогда и не забывала г-на Пруста.
Что касается его самого, то в мою бытность его чувства к тем, кого он знал в молодости, были связаны лишь с памятью об «утраченном времени». Даже по отношению к той девочке, которую он, несомненно, любил больше всех не только в отрочестве, но и потом, после Мари де Бенардаки, он казался совершенно отчужденным. Ее звали Жанна Пуке, из той компании, которая собиралась на Елисейских Полях и для игры в теннис. На известной групповой фотографии г-н Пруст сидит у ее ног с ракеткой, а она, как королева, стоя, возвышается на садовом стуле. Вспоминая то время романтических влюбленностей, сам г-н Пруст говорил:
— Я влюбился в нее так, как это бывает только раз в жизни.
— Что же вы нашли в ней такого, сударь?
— У нее были роскошные светлые волосы.
— Ну, а ее ум?
Ничего не ответив, он продолжал:
— У меня совсем пропал сон. Когда по утрам мы ходили на теннис, я брал с собой бутерброды и всякие сласти, не зная, чем только угодить ей, и покупал для нее цветы и подарки. Как я страдал!.. И на встречи не шел, а бежал! Когда она играла в теннис, мне так нравилось смотреть на ее перелетавшие от плеча к плечу косы. Ревновавшие ко мне другие мальчики стреляли мячиком по моим коробкам с пирожными, тем более что в игре я не мог показать себя.
Когда я спросила, знала ли об этом его увлечении г-жа Пруст, он сказал, что нет, не знала.
Он познакомился с Жанной Пуке как раз перед военной службой, то есть восемнадцати лет, у г-жи Арман де Кэллаве, матери своего лучшего друга Гастона. По его рассказам, Жанна вышучивала его ухаживания, хотя это и льстило ее мелкому тщеславию. В их компании все были влюблены в нее, но досталась она в конце концов Гастону Кэллаве, который и женился на ней. Я припоминаю, что их свадьба была, когда г-н Пруст служил в Орлеане, или немного позднее. А теннисные партии продолжались еще какое-то время перед свадьбой. Я спросила его:
— При такой влюбленности вам, наверно, было тяжело, что она досталась вашему другу?
Он помолчал, посмотрел на меня и ответил:
— Нет, не тяжело.
То, как г-н Пруст произнес это «нет», означало, по-моему, что в замужестве она показала свою настоящую натуру, и с этого времени он разлюбил ее, хотя не думаю, что это перешло в неприязнь. Впоследствии он очень редко виделся с этой парой, не считая светских встреч, да еще как-то раз ему захотелось посмотреть на маленькую Симону, плод этого брака, которой все вокруг пели одни дифирамбы. Впрочем, это случилось только через двадцать лет. Г-н Пруст поехал к ним, но ребенок, естественно, уже спал, дело было не раньше полуночи. Он спросил, можно ли взглянуть на нее, если она еще не спит.
— Но, Марсель, она давно в постели. Не могу же я будить ее в такой час!
— Сударыня, очень прошу вас, мне это просто необходимо.
В конце концов малютка все-таки спустилась вниз, недовольная, что ее разбудили.
Быстро взглянув на нее, он сказал:
— Мадемуазель, я благодарю вас, — и уехал.