Потом пришла война, и, как я уже говорила, Гастон де Кэллаве умер, но не на фронте, а от тяжелой болезни, к которой, по всей вероятности, он был предрасположен от рождения. И тут произошло нечто необычное. Я тогда только что потеряла мать и была в Оксилаке, а обо всем узнала уже потом от самого г-на Пруста.
Он получил письмо от г-жи Гастон де Кэллаве, в котором она просила принять ее, поскольку перед смертью мужа поклялась ему, что передаст г-ну Прусту некое сообщение. Получив это письмо, страшно взволнованный, он послал за вдовой своего старинного приятеля на такси, и она приехала.
Дело заключалось в том, что Гастон страстно влюбился в другую женщину — кажется, это была какая-то балерина, — но, в конце концов, все-таки уступил уговорам жены и порвал с нею. Но он так и не излечился. Именно это и должна была сообщить ему г-жа Кэллаве.
— Бедный Гастон, она не должна была требовать разрыва.
А про нее сказал только:
— У меня в памяти были светлые косы, а тут я увидел женщину с седыми волосами.
Это случилось в 1915 году. О ней он упоминал еще раз или два — она не замедлила снова выйти замуж за одного своего кузена, князя Радзивилла, которого г-н Пруст когда-то знал. А потом, уже значительно позднее, он оказался рядом с ней на приеме у г-жи Хеннеси, незадолго до его смерти в 1922 году — последний большой прием, на котором он был. Когда гости начали уже расходиться, она сказала ему:
— Ну что ж, Марсель, до свидания, я ухожу.
— Ах, сударыня, но мне нужно еще побыть с вами. Позвольте проводить вас.
— Пожалуйста, не надо, только не сегодня. Если хотите, мы можем встретиться в другой день.
— Хорошо, сударыня. Но раз уж вы не хотите видеть меня сегодня, тогда прощайте. Мы больше не увидимся.
Именно это рассказал г-н Пруст по возвращении. Он был совсем без сил и не объяснил, то ли сам не хотел больше ее видеть, то ли уже предчувствовал приближение смерти.
Несомненно одно: он говорил о ней как о женщине с совершенным безразличием. А однажды ночью, вспоминая молодость и свою страсть к ней, сказал:
— Ну, а потом у меня были и другие увлечения...
XVI
ДРУГИЕ ВЛЮБЛЕННОСТИ
Я уже говорила, что, на мой взгляд, г-н Пруст никогда и никого по-настоящему не любил. Это вовсе не означает неспособности к любви. Просто, как мне кажется, с самой ранней молодости у него были слишком большие амбиции в литературе, чтобы он мог привязываться к людям как-то иначе, чем ради того, что сам впоследствии называл своими «поисками». Уже тогда он понял, насколько связанные с этим требования, да еще и плохое здоровье, затрудняют общение. Несомненно, его привязанность ко мне объясняется только тем, что он видел, как меня очаровывает и привлекает все исходящее от него.
И, конечно, было много разговоров о том, что из-за постоянных любовных разочарований в молодости он отвернулся от женщин ради других отношений.
Здесь я еще раз хочу со всей определенностью заявить, что дала себе клятву рассказывать доподлинно мне известное или же недвусмысленно вытекающее из его намеков, когда я достаточно уверена в правильности своего понимания.
И если я говорю, что г-н Пруст никогда не давал мне ни малейшего повода представить его в известном свете, из этого отнюдь не следует, что я претендую на знание абсолютной истины или хочу нарисовать идеальный портрет одними только светлыми красками. Да и зачем бы это было нужно? Его очарование от этого ничуть бы не возросло.
Самое главное, чтобы все поняли — именно таким, каким он был, без всяких изъятий, я любила и терпела его и наслаждалась им. И какой был бы для него толк, если бы я изобразила его этаким ангелочком?
Две весьма существенные вещи я могу несомненно подтвердить. Во-первых, повторяю еще раз, он рассказывал мне обо всем и не думаю, будто в этом особенном отношении его могло останавливать само по себе то, что я женщина. Во-вторых, в квартиру на бульваре Османн никто никогда не входил и не выходил без моего ведома — открывала двери только я, а ключей у г-на Пруста и вообще не бывало, он даже не знал, где они лежат. Кроме того, я непрерывно прислушивалась к звонкам, и ни малейшее движение не могло ускользнуть от меня даже во сне — во мне развилось на это как бы шестое чувство. При малейшем шорохе я просыпалась и вскакивала.
Остаются только его выходы из дома. Конечно, я не следовала за ним по пятам, но если возил его Одилон, он всегда обо всем мне рассказывал — правда, без особых подробностей, всего лишь: «Я отвез его туда-то и ждал». Одилон был человек долга и понимал, что дела клиентов его совершенно не касаются. Зато я знала все, потому что г-н Пруст сам мне обо всем рассказывал.