Но это недоверие относилось лишь к тому, что ему было интересно. Деньги, например, совершенно не волновали его. Из наследства родителей и двоюродного деда Луи г-н Пруст получил вполне достаточно, чтобы не стеснять себя в своих желаниях. Тем не менее, он весьма скрупулезно относился к ведению денежных дел — по его словам, это было у него от матери.
Каждое утро он читал в газетах те страницы, где писали о финансах, а вечером только ради этого покупались «Ле Деба», «Ле Тан» и биржевые бюллетени. После возвращения Одилона с войны г-н Пруст часто задерживал его допоздна, чтобы поговорить о курсе акций. Он очень ценил здравомыслие моего мужа и даже давал ему советы, а одно время настойчиво рекомендовал покупать акции «Шелл», предсказывая их повышение, что и оправдалось на самом деле. У него был счет в «Креди Индустриель», и он пользовался услугами финансового советника, Лионеля Озера, жившего в районе Обсерватории. Но он никогда с ним не встречался, а только писал письма. Даже если и правда, что он многим говорил о своем «разорении», тем не менее я никогда не видела, чтобы ему не хватало денег, кроме как в Кабуре, когда банки бежали в Бордо. Думаю, что все его жалобы были лишь еще одной уловкой для оправдания своего уединения и отдаления от светской жизни. Только один раз он потерял большую по тем временам сумму — тысячу восемьсот франков, — играя на бирже. Это случилось еще до войны, и было отчего разволноваться. Именно по этому поводу он вспоминал:
— Папа предсказывал, что я умру на соломе; кажется, он был прав.
Все-таки г-н Пруст лишь подсмеивался над этими словами, а мне никогда не говорил, что «разорился». Но он был очень зол на того банкира, который втравил его в эту биржевую аферу:
— Просто поразительный кретин, я так и сказал ему.
Но, полагаю, это было сказано в письме. Точно так же, если он за три года до смерти и продал часть мебели, то отнюдь не из-за стесненных обстоятельств, а просто не знал, что делать со всеми этими вещами, когда мы уезжали с бульвара Османн. Более того, он даже хотел отдать вырученные деньги своей старинной приятельнице госпоже Шейкевич, чтобы помочь ей в трудную минуту.
Но, конечно, г-н Пруст заботился о состоянии своих финансов, не желая оказаться в один прекрасный день без средств, не более того. Однако как именно тратились деньги, его совершенно не интересовало. Одилон, к примеру, записывал все поездки у себя в книжечке, но никогда сам не предъявлял ее — просто г-н Пруст время от времени спрашивал его о накопившейся сумме, чтобы рассчитаться с ним, не задавая лишних вопросов.
Мне он иногда не платил по три-четыре месяца мои сто франков — тысячу с чем-то на нынешние деньги. Из них я еще оплачивала расходы по дому, которые, конечно, возмещались при представлении счетов. Впрочем, сам счета он никогда не проверял, а сантимы всегда округлял до франков.
Только один раз он заметил:
— Вы не находите, Селеста, что кофе с молоком — это дорогое удовольствие?
Поскольку я ставила в счета скорее меньше истраченного, чем больше, то и ответила ему:
— Вы хотите сказать, сударь, что я записывала то, чего не покупала?
— Ну-ну, Селеста, это просто шутка.
Очевидно, его интересовала моя реакция. Но больше ничего подобного не повторялось.
В самом начале, когда я только обучалась — а ведь он постепенно, мало-помалу, приучал меня к своим вкусам и потребностям, — устраивалось нечто вроде внезапных проверок.
Однажды — редкий случай — он входит в кухню, а я как раз кончала мыть кофейную посуду и уже вытирала чашку великолепной кухонной салфеткой. Видя это, он говорит:
— Дорогая Селеста, зачем вам эта салфетка? Ведь вода из крана чище.
— Сударь, салфетка чистейшая, прямо от прачки. А что, по-вашему, я должна делать? Подавать вам мокрую чашку?
— Хорошо, хорошо.
И он повернулся, не сказав больше ни слова.
В другой раз, собирая посуду на поднос, я взяла стакан, захватив его пальцами изнутри.
— Селеста, нельзя так брать даже грязные стаканы.
Я вся покраснела и извинилась. Слышали бы вы, как строго он это сказал! Но зато потом, всякий раз видя у кого-нибудь такой жест, я испытывала неприятное чувство.
Теперь о простынях. Он никогда не спал на одних и тех же по два раза. В самом начале он наставлял меня:
— Когда я ухожу, пожалуйста, не забывайте открывать окна для проветривания.
В зависимости от погоды и сезона для этого всегда оговаривалась продолжительность. Возвратившись, он спрашивал:
— Все сделано, Селеста?
— Да, сударь, я открывала окна, как вы мне сказали.