— Вот увидите, Селеста, когда я напишу в своей книге слово «конец», непременно повезу вас в Венецию, а потом мы поедем к ангелу Амьенского собора и непременно в Шартр...
И еще картины Вермеера, но они пришли позднее.
Кроме того, у Мадразо было очень любящее сердце. Беспокоясь о здоровье г-на Пруста, он из уважения к его работе, чтобы не обеспокоить, приходил справиться о делах по черной лестнице, когда точно знал, что застанет меня на кухне. Мы разговаривали минуту-другую, и он уходил, прося передать привет г-ну Прусту. Как и князь Эммануэль, он тоже трагически погиб, но позднее. Г-н Пруст рассказывал мне, что у него был очень красивый особняк на бульваре Бертье. К сожалению, он совершенно разорился, До последнего су, и к тому же был тяжело болен. И однажды его нашли утонувшим в ванне. Так и не удалось узнать, что это было: несчастный случай, инфаркт или самоубийство. Г-н Пруст тогда очень огорчался и подолгу разговаривал об этом с Рейнальдо Аном и со мной.
Из всех знакомых всегда принимали, когда бы ни пришел, Рейнальдо Ана, если, конечно, г-н Пруст уже проснулся и произвел свое окуривание. Явившись слишком рано, он спрашивал, как дела, и удалялся. Но обычно приходил довольно поздно, когда мог быть уверен, что увидится с г-ном Прустом. И только его одного я никогда не провожала — он буквально убегал со всех ног, после чего г-н Пруст спрашивал:
— Дорогая Селеста, а хорошо ли Рейнальдо закрыл дверь?
Дело в том, что двери надо было плотно закрывать от сквозняков, а он почти всегда оставлял их открытыми. И как только он уходил, я все проверяла. По этому поводу, чтобы оправдать его, г-н Пруст рассказал мне историю об одном ученом, Анри Пуанкаре. Как-то раз Пуанкаре остановился на набережной Межиссери полюбоваться птицами, которых там продают в специальных лавочках; но голова у него все время была занята какими-то вычислениями, и он пошел дальше, взяв по рассеянности клетку с птицами; торговка с криками побежала за ним, и ему пришлось извиняться, тем более что он и не собирался покупать себе птиц. Я ответила на это:
— Ах, сударь, этот Анри Пуанкаре, может, был знаменитым ученым, а Рейнальдо просто хочет казаться важной персоной.
Но на самом деле г-н Пруст вполне здраво оценивал его.
— Дорогая Селеста, вы слишком жестоки к нему. Ведь он так мил!
— Как жаль, что он не остался просто певцом, а захотел еще сам сочинять музыку. Когда я с ним познакомился у г-жи Лемер, он был неподражаем. Его наперебой приглашали во все салоны и платили приличные гонорары. Как-нибудь я попрошу его спеть для вас «Дайте сердцу крылья». Как он исполнял это! Неподражаемо! Беда в том, что теперь он захотел стать Сен-Сансом. Послушали бы вы его, когда он вместе со своей матерью приходил к матушке!..
Ведь связь была еще и между обеими матерями, а кузина Рейнальдо, Мари Нордлинже, открыла для г-на Пруста книги Рёскина. Но по окончании войны и особенно после успеха его второй книги «Под сенью девушек в цвету», у них наметилось некоторое отдаление, а со стороны Рейнальдо появилась даже какая-то язвительность. Г-н Пруст говорил:
— Прежде мы были очень близки. Ездили любоваться большими приливами на мысе Раз, не говоря уже о Венеции; одно лето провели у г-жи Лемер в замке Рейвелон. У нас были общие взгляды и уважение друг к другу. Потом наступила война. Рейнальдо взяли в армию, и, хотя он сохранил все свои связи, ему стало казаться, что я обхожу его, а он остается где-то в стороне. И знаете, Селеста, как это ни смешно, Рейнальдо завидовал мне. Я чувствовал это, когда он приезжал с фронта в отпуск. Да, завидовал, потому что в литературных кругах говорили о моих книгах, а он прозябал среди вялых похвал. Он даже говорил мне: «Куда ни пойдешь, только и разговоров, что о вас и вашей книге». Как это странно!