Однажды после визита Рейнальдо Ана г-н Пруст позвал меня:
— Дорогая Селеста, мне очень грустно. Я спросил у Рейнальдо, почему он так давно не приходил, быть может, он чем-то недоволен? Знаете, что он ответил?.. «Марсельчик, у меня нет ни ваших денег, ни вашего успеха. Для вас все доступно. Но теперь за все надо платить, а у меня с этим затруднения». У него был очень несчастный вид. Я сказал ему: «Рейнальдик, я могу снабдить вас деньгами». — «Речь не об этом, Марсель. Мне не нужны ваши деньги. Я должен зарабатывать их сам. Поэтому у меня и нет времени навещать вас». Слушая все это, я не мог не вспомнить о его прежних песнях.
Г-н Пруст в большей степени огорчился за самого Рейнальдо, чем из-за той зависти и недоброжелательности, которые были в его словах. И как он радовался уже незадолго до своей смерти, узнав об успехе одной из композиций, сочиненной Рейнальдо. Это была музыка к знаменитой оперетте «Сибулетта» на слова Робера де Флера и Франсиса де Круассе, зятя одной из старых знакомых г-на Пруста, графини де Шевинье. Однако настоящий успех «Сибулетты» в театре «Варьете» пришел уже после смерти г-на Пруста. Но тогда ее поставили еще и на юге, где она получила теплый прием. Я так и вижу, как г-н Пруст откладывает газету или письмо с этим известием и говорит мне с сияющей улыбкой:
— Дорогая Селеста, как я рад, что Рейнальдо добился, наконец, хоть небольшого успеха!
Помню также по его рассказам, сколько было у него забот из-за несчастной и единственной любви Рейнальдо.
— Это была Клео де Мерод, знаменитая дама полусвета, которая зачесывала волосы гладко на прямой пробор, чтобы скрыть свой единственный недостаток — некрасивые уши. Она оказалась для Рейнальдо роковой женщиной и держала его на побегушках, ничего не давая взамен, так что он впал в безысходное отчаяние. Быть может, из-за этого и пострадал его талант.
Во всяком случае, их дружба была слишком давней, они многое прощали друг другу и до самого конца хранили верность, хотя скорее уже как братья, а не как друзья.
Кроме этих старых знакомств, новых было не так уж много, совсем не такое количество, как об этом говорили впоследствии. Но я не хочу огорчать никого, кто претендует на близость к г-ну Прусту; это скорее смешно, и сам он, несомненно, посмеялся бы над некоторыми статьями, появившимися после его смерти.
Его встречи происходили, главным образом, за пределами квартиры, и все еще оставался обширный круг знакомств, поскольку многие искали общения с ним. Обычно съезжались на званые обеды к «Ларю» или в «Риц», или же сам он приглашал гостей в отдельный кабинет. Но поскольку у него все было связано с творчеством, многие из них лишь мимоходом забавляли его, не представляя собой сколько-нибудь серьезного интереса.
Однажды князь Антуан Бибеско, всегда знавший обо всем, отвез г-на Пруста на какой-то званый обед, чтобы познакомить его с Пикассо, о котором тогда уже начинали говорить. Это было не то в «Крийоне», не то в «Рице», но неважно. В два часа ночи все трое поехали в мастерскую смотреть картины. Возвратившись домой, г-н Пруст рассказал мне:
— Это испанский художник, который пытается делать кубизм. И он постарался описать, на что это похоже, а потом сказал:
— Признаюсь, я мало что в них понял. По всей видимости, картины Пикассо нисколько его не затронули, и он никогда больше не упоминал о них. Рассказывали еще, что г-н Пруст был на званом обеде, где присутствовал Джеймс Джойс, но он даже не вспомнил про него.
Он очень любил одного банкира, Анри Гана, за его ум и утонченную вежливость. Этот банкир принадлежал к тем редким людям, которые раз или два обедали у него на улице Гамелен. Они были очень близки, и эта близость проявилась и в трагической гибели г-на Гана: через два дня после похорон г-на Пруста он поехал на охоту и по несчастному случаю был убит зарядом дроби, оставшимся в его ружье. Выстрел поразил бедренную артерию, и остановить кровотечение так и не удалось.
Из новых близких знакомств того времени я знала писателя Поля Морана и его будущую жену княгиню Сузо.
Поль Моран сразу же очаровал г-на Пруста не только тонкими суждениями о его книгах, но и занимательными рассказами. Он был великим путешественником еще по своей службе при посольствах, где познакомился с князем Бибеско, а уже от него получил аккредитацию при г-не Прусте.
Когда он впервые побывал у нас на бульваре Османн, г-н Пруст спросил о моем впечатлении.