С другой стороны, смешно всерьез предполагать, что здешний мужчина станет тратить время на дружбу с белой женщиной, чуждой ему по духу и традициям… И всё-таки я не могла оставить его письмо без ответа, тем более, что переписка сама по себе ничем мне не грозила.
"Я была очень рада получить ваше письмо, оно согрело мою одинокую душу.
У меня к вам, наверное, неожиданный вопрос: как зовут вашего господина? Я до сих пор не знаю его имени, и это кажется мне странным. Возможно, его называли при мне, но так как я не различаю речь в целом, то пропустила эти моменты.
Также кажется мне странным, что я до сих пор ни разу его не видала, хотя, по моим ощущениям, прожила в его доме почти год. Вы могли бы описать его внешность и объяснить, почему нигде нет ни одной фотографии, ни одного портрета?
Буду рада, если вы расскажете мне и что-нибудь о самом себе. Что-то не секретное, обыденное… Не забывайте: мы с вами из разных культур, у нас так сильно отличаются все традиции, что даже описание приема пищи может стать настоящей экскурсией.
Могу вам со всей уверенностью сообщить, что вы ничем абсолютно меня не обидели и не испугали. Это время, когда мы с вами общались, было, пожалуй, самым счастливым из всего моего пребывания в вашей стране."
Поставив точку, я задумалась. Наверное, не стоит так писать: тут ему в голову вполне может закрасться иллюзия какого-то более горячего чувства с моей стороны, нежели простая дружеская симпатия. Переписывать не хотелось, поэтому я попыталась сгладить эффект дополнительными объяснениями.
"До вас мне было очень одиноко и тоскливо, так как совершенно отсутствовала возможность поговорить о чем-либо с понимающим меня человеком. Теперь же, благодаря вашему подарку (словарю), я стала больше общаться с Расимом. Мне очень нравится этот человек: он так мудр и рассудителен. Ему свойственна очаровательная неторопливость, какой я тоже хотела бы когда-нибудь научиться.
Если вдруг у вас появится возможность добыть для меня книги на английском, буду очень вам признательна.
Еще раз благодарю вас за это письмо,
с уважением, Ева Рождественская"
Расим с готовностью на моих глазах запечатал, подписал и отправил со слугой мое ответное послание, как будто был предупрежден и проинструктирован насчет него свыше. Я с интересом следила за его движениями и выражением лица: не проявит ли он какого-то любопытства, насмешки или осуждения, но Расим был спокоен, деловит и бесстрастен, как будто делал нечто совершенно обычное для себя. Неужели в доме его хозяина принято, чтобы охранники переписывались с рабынями? Или, может быть, он думает, будто сам господин общается со мной? Это, однако, было бы странно с его стороны: сколько, должно быть, у него дел и забот — разве стал бы он тратить свое драгоценное время на переписку с женщиной из столь неуважаемой категории? Впрочем, мое ли это дело, кто и что обо всем этом думает?
Ответ от Терджана пришел очень быстро, к нему прилагался сверток с тремя книгами: "Приключения Оливера Твиста" Диккенса, "Эмма" Джейн Остин и сборник рассказов Эдгара По. Я почувствовала себя по-настоящему счастливой, бегло просмотрев обложки, и сразу бросилась дрожащими руками вскрывать конверт со знакомой печатью.
"Дорогая Ева,
Трудно описать, как рад я был получить твой ответ так скоро… Кажется, моя душа тоже томится вдали от тебя".
В груди у меня полыхнул огонь волнения и смущения. Он намекает… на что он намекает? Боже, женатый мужчина, и я — без пяти минут замужем. За прошедший в неволе год, правда, надежда моя на воссоединение с женихом значительно остыла. Но она жива. Я не должна поддерживать эти игры с Терджаном. Вопреки расхожему мнению, я не считаю, что моральные принципы женатого человека или их отсутствие — это сугубо его личное дело. Если женщина вступает в отношения с ним, то принимает на себя часть ответственности за них.
Я продолжила читать:
"Признаюсь, твои вопросы немало удивили меня. Конечно, я с удовольствием расскажу тебе о своем господине. Надеюсь также, что узнав о нем побольше, ты перестанешь испытывать сожаление по поводу того, что он и твой господин."