— Я рад Святослав Константинович, что вы не держите зла на моё ведомство из-за того досадного недоразумения.
— Идиоты встречаются везде, а контролировать каждого своего подчиненного не может ни один начальник, да и какие могут быть обиды, когда от этого будет страдать общее дело.
— Отлично, значит договорились, я пришлю к вам в штаб своего человека, который будет отвечать за совместное патрулирование, вот с ним вы и согласуете все детали.
Я остался рад прошедшим разговором, а так же тем, что нашёл общий язык с Серовым, мне ещё только не хватало накануне войны конфликтовать с НКВД. Вот теперь и посмотрим, как Канарис будет засылать к нам своих диверсантов. Любой патруль без бронетехники априори будет считаться вражескими диверсантами, а пока надо будет хорошо прошерстить все леса, особенно на возвращённых территориях, там сейчас столько всякой швали прячется, что работы будет море. Пока ещё нет войны, надо основательно почистить территорию, тут и разведчикам с обычными бойцами хорошая тренировка, да и потом нам самим воевать легче будет, когда не будут бить нам в спину, а кроме того узнают местность и потом не будут работать вслепую. Выйдя из управления НКВД, я велел ехать в обком, надо было представиться и партийным руководителям, а то ещё чего доброго обидятся, что не оказал им должного уважения. Вот так и началась моя служба в Киеве, и дел предстояло сделать очень много. Контроль за строительством укреплений на старой и новой границе, посещение заводов для производства бронеколпаков и бронекапониров, вооружение укреплений, учения моих бойцов, дел было невпроворот. Короче я крутился как белка в колесе, но постепенно всё налаживалось, к осени закончили с укреплениями, всеми, а на новой линии теперь только строили бетонные доты и огневые точки у мостов, бродов и на перекрёстках. Хоть их было и не много, но строили их в критических точках и к весне должны были закончить, так что даже первая линия обороны в основном из полевых укреплений лишь немного усиленная бронекапонирами могла достаточно хорошо помочь войскам держать оборону. В строительных работах участвовала исключительно пехота, ну и сапёры разумеется, а остальные рода войск усилено тренировалась, да и пехота не сидела безвылазно на строительстве. Знаю, что использовать бойцов на строительстве не очень хорошо, но ведь и строят они не генеральские дачи, а кроме того я не задействовал всех и сразу. Бойцы менялись каждые две недели, а потом учились, у меня даже на этой почве вышел конфликт с политуправлением. Тут было сразу несколько факторов, и то, что я основательно срезал время на политподготовку, а то эти звездуны всё время переливали из пустого в порожнее. Нет, значение политической грамотности бойцов я не отрицаю, но ведь для всего должна быть мера, а политруки хотели для себя слишком много времени. Потом вышли споры из-за укреплений, ага, я заставлял на учениях и при строительстве отрывать полноценные окопы, полного профиля, а эти звездуны настаивали на индивидуальных ячейках, под предлогом излишней усталости бойцов. Но апофеозом наше противостояния стала весна следующего года, когда я приказал под благовидными предлогами вывести из приграничной зоны все семьи комсостава, а также отменить отпуска и выходные для командиров. Только прямое вмешательство Сталина поставило политработников на место, но зуб на меня они наточили, причём даже не зуб, а клык, от саблезуба. А так всё шло как положено, и для меня сейчас было главным пережить этот год.
10 мая 1940 года, Москва, Кремль.
Сталин был в своём кабинете, когда пришло сообщение, что Германия внезапно вторглась на территорию Бельгии, Голландии и Люксембурга. Когда он услышал об этом, то сразу вспомнил свой долгий и непростой разговор с Разумовским. Уже в который раз Разумовский оказался прав, и ведь скорее всего он и в остальных своих прогнозах окажется прав. Решив ещё раз поговорить с ним, он сняв трубку, велел Поскрёбышеву немедленно вызвать к нему из Киева Разумовского, а днём следующего дня Разумовский уже входил в его кабинет.