— Не могу больше… — прохрипел бухгалтер, опускаясь на задницу, а собака, вместо того, чтобы остановиться, рвалась вперед, волоча за собой хозяина. Кажется, до ноздрей донесся запах паленых штанов.
Я успел перехватить поводок, и дальше бежал один. Нет, коляска с полицией все-таки не отставала.
Добежав до перекрестка, где Крестовскую пересекает Александровский проспект, Пальма остановилась. Может, вспомнила о хозяине? Авось остановится, я отдохнуть успею. Куда нам спешить?
Как же! Я даже дух толком не успел перевести, как мастиф заметалась, словно выбирая, куда свернуть — направо или налево? Надеюсь, что не налево. Если налево — там у нас реальное училище, бежать будем прямо перед окнами. Боюсь, что реалисты, завидев такую картину, сорвут уроки и побегут следом.
К счастью, Пальма рванула вправо. Если побежит до упора, там учительская семинария. Но семинаристы — парни дисциплинированные. Авось, не выбегут.
Нет, не туда. Собака добежала до одного из домов — одноэтажного, но добротного, высадила ворота, волоча меня за собой, потом наткнулась на запертую дверь, остановилась и залаяла.
Все. Ждем подкрепления. А еще — самого хозяина, которого полицейские догадались забрать в коляску. Что мне дальше делать с собакой, не знаю. Отродясь не имел с ними дела. А мастиф, мало того, что орет — ему уже все дворняги отозвались, так еще начал, начала, то есть, биться башкой о дверь. Башка у собаки крепкая, но дерево крепче. Я же эту дуру не удержу!
Наконец-то подъехали.
Первым соскочил Савушкин, помог слезть бухгалтеру. А тот, на полусогнутых, но доковылял-таки до нас.
Полежаев, тяжело дышал, заметно, что сил у него уже не осталось, но все-таки, собрав всю волю в кулак, взял у меня поводок и попытался оттащить собаку в сторону.
— Пальма, Пальмочка, что ж ты творишь-то, дура такая! — запыхтел хозяин.
А собака, не обращая на него внимания, рвалась вперед, пытаясь таранить дверь.
Определенно, имеет место недостаток дрессировки и неопытность самого хозяина.
К нам подъехала еще одна коляска, из которой выбрался купец Тугулуков, а вместе с ним еще и приказчик Андрюшка. Верно, не усидели, взяли извозчика и помчались следом. А лавку-то на кого оставили? Если у них там еще и ружья украдут — в открытии уголовного дела откажу.
— Ну-ко, пасть заткни! — рявкнул купец на собаку, а та, к моему немалому удивлению, послушалась.
— Так что, мы с Пальмой можем уйти? — спросил Полежаев, довольный, что собака опять начала его слушаться.
— Подождите немножко, — попросил я.
Собака недовольно заурчала, а Полежаев, по примеру купца, рыкнул:
— Сидеть, дура!
Нет, ни за что на свете не заведу собаку. Рявкать на нее не смогу — жалко и стыдно, а строгость в этом деле нужна. Пусть уж лучше кот у меня живет. С котом и договориться легче, и выгуливать не нужно.
— Кто в этом доме живет? — поинтересовался я.
Пристав Ухтомский открыл рот, чтобы сообщить, но его опередил приказчик:
— Так тута Федор Николаевич наш живет…
— Тот, что у вас старшим приказчиком служит? — догадался я.
— Именно так, — мрачно подтвердил Тугулуков. Потом растерянно сказал: — Но Федор в Пошехонье. Если бы вернулся, так бы в лавку пришел. Надежда, жена у него дома, а еще сынок, Витюшкой зовут. Нет, сынок у него реалист — на уроках должен сидеть.
— Давай, Валериан Николаевич, стучи, — приказал я. — Пусть открывают, а иначе дверь придется ломать.
Тугулуков, нервно оглянувшись на нас, принялся молотить кулаком в дверь.
— Надежда, открывай давай!
Из-за двери послышался женский голос:
— Боюсь я открывать. И полиция, и собака страшная.
— Не откроешь — дверь выломаю к е…й матери! — заорал купец, разозлившийся не на шутку.
— Ой, ой, Валериан Николаевич, чего ты слова-то такие говоришь…
— Выломаем, — сурово сказал Ухтомский. — А ты у меня под арест пойдешь, вместе с сынком.
— Сейчас открою.
Дверь отворилась, за ней оказалась невысокая и очень напуганная женщина лет сорока.
— Валериан Николаевич, а что случилось-то? Мужа дома нет, ты же его сам в Пошехонье отправил. С неделю уже, как уехал. Вот, завтра-послезавтра должен вернуться.
— Надежда, шубы и меха где? — с порога спросил Тугулуков.
— Какие шубы? Какие меха? — недоуменно спросила женщина.
Отодвинув купца, я вышел вперед и вытащил из кармана «испанский» шарф.
— Узнаете?
— Сыночка моего шарф, сама и вязала, — кивнула женщина, а потом вдруг спохватилась. — А может и не его, бывают же схожие? Он же у меня в реальном учится, там надзиратели шарфы с формой носить не разрешают, а у моего горло больное. Нет, не его это шарф.