— А что за правду Михаил собирался искать? Он ко мне заявился — мол, избили, ограбили — сапоги сняли. Я и велел его до утра в камере подержать, а завтра обидчиков искать станем.
— Так вот, сапоги-то его, — потрясла Валентина парой не новых, но еще крепких сапог. — А правду — так это то, что мастер его на заводе штрафует ни за что, ни про что.
— Мастер штрафует? — заинтересовался я.
Конечно, не мое это дело в производственные дела встревать, но если имеется несправедливость — нужно принимать меры. А как фамилия мастера? За что штрафует? Но замерзшие пятки помешали нести справедливость в жизнь, и я торопливо сказал:
— Пусть твой супруг ко мне в суд придет, только трезвый. Мы с ним обо всем поговорим. Дома я о делах разговоры не веду. Он же с собой токарный станок не приносит, верно?
Не стал говорить, что у меня неплохие отношения с Милютиным, попрошу того разобраться. И фамилию мастера хозяин завода должен и так знать. Мастеров у него и всего-то человек пять.
— Поняла батюшка, благодарствую, — принялась кланяться женщина. — Токмо, батюшка, завтра ему котел на «Громком» чинить, клапан у него полетел, а это недели на две, не взыщи. Пока не сделает, не придет. Ему кольца точить нужно, а кроме моего Мишки некому. А у моего дурака работа сдельная, дорогая.
Котел ему, видите ли, на «Громком» чинить. Как же, ему в каталажке сидеть. А «Громкий», это же из флота Ивана Андреевича. М-да, дела. Что, неужели кроме Сазонова кольца никто точить не умеет? А ведь вполне возможно. Фрезеровщики с токарями у нас в дефиците, а хорошие мастера — те вообще, на вес золота. Получается, накажу я не только Мишку Сазонова, но и всех, кто работает вместе с ним? А хорошему мастеру можно много простить.
И опять вспомнился кузнец, укравший лошадь[1].
Эх, грехи наши тяжкие. Ведь не хотел же я пьянчужку жалеть, полагал, что посидеть несколько суток ему не вредно. А вот, опять проявляю слабохарактерность. Или подождет «Громкий» дней пять? Рабочие, оставшиеся без работы и денег, вздрючку своему коллеге устроят. Авось, хоть это проймет.
— Значит, сделаешь так, Валентина, — сказал я. — Сейчас иди домой, поспи немного, время еще есть. А утром, часам к семи, пойдешь в полицейский участок, скажешь там, что Чернавский его простил — пусть трудится. И не вздумай ему похмеляться давать.
— Ужотка я ему так похмелюсь, так он… смешается, — потрясла тетка сапогами. — Позабудет, в какое горло воду пить.
Судя по воинственному виду женщины — сапогами она точно муженька, отметелит. Так что, одного наказания достаточно.
— В общем, ступай домой, — еще раз велел я Валентине, а сам почесал к родному порогу.
О чем-то там Манька орала — наверное, требовала, чтобы я с тетки штраф взял в виде кочана капусты, но перебьется. Не до нее, замерз я. Если лечь спать, так еще к приходу кухарки и выспаться сумею.
[1] Это опять вспомнился Роберт Рождественский и его «Сказка о кузнеце, укравшем лошадь». У автора, в его биографии, было нечто подобное, когда он служил в армии. Должны были отправить на гауптвахту (признаюсь, заслужил!), но был единственным специалистом-кислородчиком, поэтому не отправили. Посадили бы, пришлось бы полеты отменять.
Глава 10
Идет коза рогатая
Нет в мире совершенства. Когда случаются какие-то происшествия, из-за которых приходится отрывать задницу от стула, бегать, кого-то допрашивать, что-то выискивать, вздыхаешь и думаешь — зачем мне это надо? Вон, как хорошо жить, если ничего не происходит. Ходишь на службу, пишешь свои опусы, а жалованье идет, а заодно и стаж. Я же хочу выслужить свои двадцать пять лет и уйти на пенсию. И дослужить бы оставшиеся 24 года в тиши и в мире.
Но, если все тихо-мирно, тоже беда.
Цыгане благополучно уплыли, ничего не натворив, не украв и, не увезя с собой ни одной девки. Если кто-то сам за ними рванул — их дело. Городовой Яскунов нашелся — он, оказывается, просто уходил домой обедать, не поставив в известность начальство. Нагоняй, конечно же, получил, но в пределах разумного. Кража шуб и мехов раскрыта.
Нет, скучно, когда ничего не происходит. И мне, да и всему городу. Но у нас все-таки разные критерии для волнений.
Недавно Череповец был взволнован — даже ошарашен, поступком купца Ивана Ильича Высотского — хозяина нескольких складов железоделательной продукции и кузниц, а заодно и хозяина Игната Сизнева — Анькиного отца. Я с ним однажды имел дело, когда ходил замолвить словечко за Игната, когда тот профукал купеческие деньги. Собственно говоря. Игнат был сам виноват, но купец его с должности снимать не стал, ограничившись тем, что велел взыскивать с управляющего складом утраченные деньги. Но с учетом того, что Сизнев получил повышение, растрату он покрыл за четыре месяца, без особого напряга для домашнего бюджета.