А Фридрих Дементьевич продолжа писать:
— Напишем, что поступила на учебу четыре года назад, так правдоподобнее. Теперь… В обязательных предметах… В законе Божием, разумеется, отлично, а вот русский язык и словесность — это я по вступительному экзамену помню, у Анны не слишком, поэтому ставим хорошо, математика, физика, естественная история и география — это отлично, а история хорошо.
— А почему история хорошо? — удивился я, потом поспешно сказал: — Нет, мне не жалко, пусть будет хорошо, но что у барышни с историей? Мы же с ней некоторые события обсуждаем, знаю, что Аня историю очень любит.
— Историк наш — Федор Федорович Лавров шибко на нее осерчал. Ваша барышня заявила, что приводить в пример Шекспира, если речь идет о Ричарде третьем — совершенно неправильно. Мол, у Шекспира — это художественный вымысел, а ученые давно знают, что Ричард никаких принцев не убивал.
— Не убивал, — подтвердил я. — Об этом уже писано-переписано. А Шекспиру нужна была красивая пьеса — чтобы крови побольше.
— Ну, не знаю, что там с Шекспиром — пусть англичане со своими королями сами разбираются, у нас своя история есть. Так вот, ваша Анна из-за Шуйского поспорила.
— Из-за Василия? — уточнил я.
— А из-за кого же еще? Федор Федорович рассказывал, что Василий Шуйский в польском плену принял присягу на верность польскому королю Сигизмунду и руку тому целовал, а Анна спросила — какие исторические источники о том говорят? Польские? А разве враждебным источникам можно верить? Федор Федорович пытался объяснить, что о присяге Шуйского свидетельствуют великие историки Татищев и Карамзин, а ваша барышня фыркнула — мол, а разве Николай Михайлович Карамзин является свидетелем? Он ведь жил почти через двести лет после смерти Шуйского. Да и Татищев, если ей память не изменяет, жил во времена Петра Великого и Анны Иоанновны. Вот тут Федор Федорович окончательно рассердился, велел Сизневой из класса выйти, чтобы умы гимназисток не смущать, а она — да, господин учитель, разумеется, я выйду, но таким способом бороться с оппонентами некрасиво. Федор Федорович потом у меня в кабинете час рыдал, еле-еле его коньяком отпоил.
— Хм… А ваш Лавров — он точно историк? Какое учебное заведение он заканчивал?
— Духовную академию, но сан принимать не стал, пошел на гражданскую службу, — пояснил директор гимназии, потом насторожился: — А что вас смущает?
— Не припомню, чтобы Татищев писал, что Шуйский королю руку целовал. Я же историю изучал, когда в университете учился, — на всякий случай пояснил я, не уточняя, в каком именно. — Василий Никитыч остановился на времени Иоанна Грозного. Нет, — спохватился я, — у Татищева есть несколько статей и о Смуте, в том числе о царствовании Василия Ивановича, но там без подробностей — Шуйского, после его свержения, доставили к королю, царь заплакал, пожелал Сигизмунду иметь более верных подданных.
У нас с Анькой как-то был разговор о свержении Шуйского. Ладно, что я ей не сказал о тенденциозности историков, которые ставили своей задачей умаление предшественников Романовых. Так это тоже классика, когда монарх пытается показать своего предшественника хуже, нежели тот был на самом деле. Как знать, в каких красках бы описывали Ивана Грозного, если бы на престоле остались его прямые потомки?
— Тогда ставим Сизневой отлично и по истории, — решил директор. Подняв на меня взгляд, попросил: — Только, вы сами не вступайте в дискуссии с господином Лавровым. Все-таки, он до надворного советника дослужился, человек немолодой, жалко. И стаж у него приличный — может в любое время на пенсию уйти, уйдет — кто историю вести станет? Выпускника университета я точно, что не сыщу.
Мне стало неловко. Неужели у меня такая плохая репутация в городе? Да я ни разу ни с кем личные счеты не сводил.
— Да что вы, Фридрих Дементьевич, — развел я руками. — Я не историк, а взаимоотношения учителей и учениц — не мое дело.
Директор благожелательно покивал, опять принялся за работу:
— Из предметов необязательных… Французский язык у Анны на отлично, немецкий — на хорошо, про педагогику не помню, но тоже, пусть будет хорошо. Так… — опять призадумался господин Белинский, — дальше у нас чистописание и рукоделие… Не знаю, какие успехи.
— Ставьте удовлетворительно, — предложил я. Про рукоделие — точно знаю, что за него Аньке и тройки лишка, чистописание — пишет неплохо, разборчиво, но будущему врачу иметь хорошую отметку за чистописание — неприлично.
— Тогда чистописание — хорошо, а рукоделие… Удовлетворительно по этому предмету ставить неловко, пусть будет хорошо. Нет, подождите, барышня не так давно нас от потопа спасла. Пусть и рукоделие станет отлично. Рисование и пение не изучала, прочерк.