К Пряхину и ехать не надо — живет в четырех шагах от сараев, поэтому мы просто пошли пешком. А наша пролетка пусть обозначит ориентир для доктора — куда ехать.
Пока шли, услышал, как Спиридон Савушкин напевает под нос:
— Гоп-стоп, мы подошли из-за угла.
Гоп-стоп, собака следа не взяла.
Куда же делся наш покойник?
Куда он делся?
Куда сбежал[1]?
Пожалуй, не стоит спрашивать — где и от кого городовой из девятнадцатого века подцепил песню, написанную в двадцатом. Правда, в моем варианте было немного не так, но у нас народ творческий, переделает. А когда я успел «заразить» полицейского? Не помню.
Отвлекая Спиридона от пения, спросил:
— А Кузьма Пряхин — кто таков, чем занимается?
Вместо помощника пристава ответил старший городовой Смирнов:
— Столяр он. Полки ему заказывают, столы, даже кровати. Сундуки хорошо делает. У него дом на две половины поделен — в одной живет, в другой мастерская.
— Один живет?
— Нет, зачем один? Жена у него Клавка, двое деток — парень и девка. Вот, сколько годков — не скажу. Детишки отцу помогают, да и Клавка — иной раз то с доской ее вижу, то шкаф какой-нибудь помогает вытаскивать.
— А как он по части выпить?
— Да как все, — хохотнул Смирново. — Неделю работает, день пьет. Бывает, что и в запой уходит, но не часто. Ум не пропьет, добро из дома тоже ни разу не пропивал.
— Убить способен? — зачем-то спросил я.
— Если Кузьма трезвый — то мужик тихий и смирный, а пьяный, так кто знает, что в башку стукнет?
Дом Кузьмы Пряхина по городским меркам, большой — в шесть окон. Пожалуй, побольше, чем мой, который в четыре. Впрочем, если в доме мастерская, так он и должен быть больше.
Как и положено — обнесен забором. Огородик свой, баня, сарай.
Стучать не стали, тем более, что открыто. Первым вошел Спиридон, за ним Смирнов, а я замыкающим.
В сенях две двери. Видимо — одна на жилую половину, вторая в мастерскую. Куда нам?
А чего гадать? Вначале откроем одну дверь, увидим, что там доски, верстак и куча стружки, а еще наличествуют два подростка — мальчишка, лет десяти и девчонка, лет двенадцати, занимающиеся тем, что старательно шкурили какие-то деревянные рамки.
Интересно, почему это они не в школе? Время утреннее, самая пора для занятий. Спросить, что ли?
— Бог в помощь, — сказал Спиридон, потом спросил: — А батька где?
— Дома батька, — отозвался мальчишка со смущением в голосе.
Мне же стало интересно — чем они заняты?
— А это у вас что?
— Так к черепанкам это, заказ дали, — с неким недоумением, словно бы удивившись вопросу, пояснил мальчишка. — Батька вырезал, а мы с Танькой ошкуриваем.
Я покивал с умным видом — дескать, все понял. Черепанками здесь женщин зовут, а девушек — черепаночками. Куда эти рамки вставляют? Потом дошло, что «черепанка» — это еще и название местной гармошки. Значит, столяр еще и корпуса для гармоней делает, при этом, эксплуатируя собственных ребятишек.
Но долго раздумывать некогда. Ежели, здесь мастерская — нам в другую дверь.
Тутошние городские дома не слишком и отличаются от домов деревенских Разве что — есть крошечная прихожая, а потом будет одна большая комната, посередине которой русская печка с закутком.
— Клавдия, мужик твой где? — вместо приветствия поинтересовался Савушкин.
Из закутка выглянула хозяйка — женщина, лет тридцати — тридцати пяти, в «городском платье» и переднике.
— Спит он, — испуганно ответила женщина, кивая на комнату.
В комнате кровать, под образами стол, лавки вдоль стен. Пара сундуков, а еще наличествует шкаф.
На кровати, мордой вниз храпит мужик. Судя по запаху — принял вчера крепко.
А у женщины руки красные, мокрые, передник тоже сырой. Интересно, что это она стирала? Или застирывала?
Городовые прошли прямо в комнату и принялись трясти спавшего.
— Кузьма, вставай, разговор есть.
Пряхин вставать не хотел — да и кто захочет? Спиридон, без лишних церемоний содрал со столяра одеяло, потом хмыкнул:
— Ваше высокоблагородие, гляньте.
Чего там глядеть? А, понял — у Кузьмы, спавшего в исподнем, на спине небольшое пятно. Вроде, как багровое. Крови, стало быть, много было, если прошла сквозь верхнюю одежду.
Эх, Кузьма-Кузьма, такое имя позоришь!
— Поднимайте, — приказал я, а сам, отодвинув женщину, прошел в кухонный закуток.
Как я и думал — на скамеечке, возле устья, корыто с горячей водой, стиральная доска, а еще — мокрая мужская рубаха.
— Рубаха у Кузьмы испачкалась, стирала, — пролепетала женщина.
— Голубушка, ну кто же кровь горячей водой отстирывает? — вздохнул я, вытаскивая рубаху из корыта. — Ее вначале нужно в холодную воду замочить — часика на три, желательно с мылом. Еще солью хорошо кровь сводить.