— Михаил Терентьевич, может, вам на богадельню деньги нужны? — вспомнил я ту нехорошую историю, из-за которой я едва не перестал уважать отставного военного лекаря, но, слава богу, все разрешилось. Сколько у меня с собой есть?
— На богадельню деньги всегда нужны, — повеселел эскулап. — Если есть лишние — так давайте, не откажусь.
Эх, вроде и не жалко, но все равно, убывает. Как же плохо, что не хватит гонораров на все то, что действительно требует денег. И на инвалидов надо, и на детей безнадзорных. Много на что. А еще на экспедицию на Кольский полуостров. Но немного — все лучше, чем ничего.
Покопавшись в карманах, опустошил бумажник и выдал Михаилу Терентьевичу рублей пятнадцать с серебряной мелочью. Федышинский аккуратно сложил бумажки, убрал в карман, а серебро отодвинул в мою сторону.
— Уж совсем-то вас грабить неудобно. А тут как раз вам на два обеда хватит.
Не стал говорить — что это мои не последние деньги, дома еще имеются, но не стал. Уже понял, что хвастаться своими доходами — дурной тон. Просто все сгреб обратно и распихал по карманам и спросил:
— А теперь колитесь, ваше высокородие, что стряслось?
— Ох уж эти ваши словечки, — покачал головой Федышинский. — Разговариваете так, словно вы в университетах не учились.
— Деградирую, я же вам уже говорил.
А может про деградацию я не ему говорил, а кому-то другому? Замечания по поводу моих словечек иной раз и Абрютин высказывает, и Лентовский, и Анна Николаевна Десятова и иные-прочие. Даже Анька и та порой уточняет термины.
Федышинский наконец-таки решился.
— Иван Александрович, помните, пару месяцев назад вы ко мне барышню посылали, на обследование?
Конечно помню. Забавная ситуация, такое не забывается. Барышня запрыгнула в койку к женатому любовнику, но не учла, что ее уже поджидают в засаде и жена хахаля, да еще и ее мать. А дальше — таскание за волосы, кошачьи бои, да еще и испорченная блузка. Вроде, шелковая, дорогая, а уж насколько дорогая — этого не упомню.
Чуть было не брякнул обо всем этом Федышинскому, но вовремя успел прикусить язык. А нет ли какой-то связи его вопроса и того, что мундир у старого эскулапа чистый, и рубашки свежие?
Приняв задумчивый вид, принялся старательно имитировать воспоминания.
— Конечно, всех подробностей я не помню, только основные детали. Да, пришла ко мне девушка, если не ошибаюсь, по имени Софья… отчество не упомню…
— Софья Ильинична Прыгунова, — подсказал доктор.
— Да-да, именно так, — закивал я. — Бытовая ссора. Дело здесь самое обыденное, не наше, а мирового судьи. И ущерб причиненный девушке меньше 500 рублей, и телесные повреждения небольшие. Но я, как исправляющий некоторые обязанности прокурора, имею право жалобу принять, а потом отправить ее по подследственности, к мировому судье. Не помню, под каким номером это в уложении, могу посмотреть…
— Не нужно номера, — в некотором раздражении сказал доктор и поторопил: — Вы суть скажите.
— Так суть-то проста, — хмыкнул я. — Жалобу я у барышни принял — если уж совсем точным быть, то сам я и составлял, потому что она неграмотная, но посоветовал к доктору сходить, чтобы тот причиненные побои или царапины зафиксировал. Иначе, ей у мирового судьи ничего не доказать. Она была одна, а против нее две соперницы. Стало быть, их показания перевесят, а если со справкой от доктора, тут уже совсем другое дело. Официальным документам доверяют больше, чем словам. А адрес ей ваш назвал, потому что других докторов не знаю. А что потом было, вы лучше меня знаете.
Ну да, Михаил Терентьевич, пребывавший в запое, при появлении барышни, начавшей обнажать телеса, поначалу решил, что у него белая горячка, а потом — что это происки следователя Чернавского. Месяц на меня дулся, потом простил.
— А что вы с самой жалобой сделали? — поинтересовался доктор. — Переслали?
— Не переслал. Мы с Софьей Ильиничной договорились, что жалобу я перешлю, когда у нее при себе справка от врача будет. Все вместе и отправлю, а иначе нет никакого смысла. Я ее жалобу даже регистрировать не стал. Если регистрировать — нужно и жалобу, и справку, чтобы вместе были. Но коли истица свои намерения не подтвердила, то подержал у себя бумагу месяц, а потом, как полагается по инструкции, уничтожил. А теперь, как я думаю, она и жалобу передумала подавать.
— Иван Александрович, а из-за чего ссора возникла? — спросил Федышинский, напряженно посмотрев мне в глаза.
А ведь похоже, что я прав. Замутил, господин доктор роман с молодой швеей, а теперь начал ревновать. Теоретически, имею полное право сказать, что при всем моем уважении к чинам, орденам и заслугам бывшего военного врача, разглашать служебные тайны не могу, не имею права. Но я служебные тайны разглашать не стану, но и Федышинского обижать не буду.