— А когда уехали?
— Сейчас вспомню… — наморщил лоб хозяин. — В которую ночь генерал повесился? Так вот, наутро, после той ночи они и садились. Кажется, дня четыре назад?
[1] Знание почерпнуто из фильма «Служили два товарища». Так герой Ролана Быкова «вычислил» офицера.
Глава 19
Коррупция на почтовой станции
Кажется, от хозяина постоялого двора узнал все, что можно. Вышел с намерением еще разок осмотреть муралы (так, кажется, именуют этот тип живописи?), но услышал маты-перематы со стоянки извозчиков, где оставил свой «экипаж», поэтому пошел на крики.
Со стороны действо напоминало ссору таксистов из-за места. Двое извозчиков — мой и второй, незнакомый, стояли друг напротив друга и орали. Судя по сжатым кулакам, еще немного, и они перейдут к рукопашной. Завидев человека в форме чиновника, извозчики притихли и настороженно уставились на меня.
— Ну-с, и чего орем? — поинтересовался я, подходя ближе. — Кто разрешал материться в общественном месте? Сейчас как оформлю обоих за мелкое хулиганство — суток так, на пятнадцать — пойдете казенную солому в камере уминать, да штрафану рублей на десять каждого. И лошадей отправлю городской мусор вывозить.
Наказание за мелкое хулиганство пока не придумали, даже термин только-только входит в обиход (благодаря нашим с Анькой опусам), но прозвучало страшновато. Да и какая разница, за что начальник «оформит»? Особенно, если он обещает лошадей отправить мусор возить. А отдать свою кобылку в чужие руки страшнее, нежели каталажка.
— Что примолкли, соколики? — хмыкнул я.
— Так это, ваше высокоблагородие, он деньги с меня требует, ни за что, ни про что, — начал мой «водитель», а здешний его перебил:
— Не я требую, а его благородие требует…
Мужики опять начали орать друг на друга, пришлось рявкнуть:
— Молчать, сукины дети!
Извозчики враз затихли и с уважением уставились на меня. А я с грустью подумал, что совсем вышел из роличиновника-интеллигента, а «врубил» образ недалекого начальника. Попросту говоря — хамло. Увы, иной раз негромкий голос не услышат.
— Вначале ты излагай, — кивнул я «своему». — Без криков, без воплей и без мата. Иначе заставлю рот с мылом мыть.
— Так чего я-то сразу? Он матерится, а мне молчать?
— Короче, и по существу! — рыкнул я.
— Приехали мы, я кобылку свою привязал, а тут этот подходит, Гаврило. Грит — плати десять копеек. Я отвечаю — мол, седока привез, его и жду. А он мне — раз здесь стоишь, то без разницы. Я и спрашиваю — ты кто такой, чтобы тебе платить? Да еще не пять, как прежде, а десять копеек.
— А за что платить? — заинтересовался я.
Неужто здешняя «стоянка» платная? Да быть такого не может. Ладно, если бы была коновязь, к которой привязывают лошадей — типа, за «амортизацию» жерди, а тут, стоит себе пролетка и стоит. Места свободные есть, а то, что кобыла роняет «яблоки» — привычное дело. Их потом дворник в кучу сгребет, а предприимчивые черепане утащат на сад-огород. Или и у нас, как в Москве у выгодной гостиницы?
— Сбор полицейский, — сообщил «мой» извозчик. — Все время пятак был, а тут гривенник.
— Сбор полицейский? — с удивлением переспросил я. — А кто этот сбор учредил?
— Как это кто? Его благородие, унтер-офицер Яскунов, городовой наш, — ответил извозчик. — Ежели кто на почтовую станцию приезжает, ждет пассажира с почтовой кареты, чтобы в город везти, должен пятак за день платить. Мне седок двугривенник платит от города. Про пятак у меня возражений нет, а почему теперь десять? Я сюда седоков кажий день вожу, а то и не по одному разу, если по десять копеек, так за неделю — почти рубль набежит. У меня выручка за неделю десять рублев, а половина уходит. И в городскую казну, и в земскую надо платить. А семью мне на что кормить? И лошадка святым духом питаться не станет — ей и сено купи, и овес. А нынче еще и полицейский сбор увеличили? Куда такое годится?
— Десять, потому что его благородие так сказали, когда с господином исправником в Луковец уезжали, — веско заявил Гаврило. — Господин городовой мне поручил полицейский сбор собирать. Как вернется, то снова по пятаку собирать станет.
— А кто городового уполномочивал полицейский сбор собирать? — поинтересовался я.
— Кто упал и намачивал? — вытаращился Гаврила.