Еще каких-то сведений об убитом заполучить не удалось. Во-первых, жил старик на окраине города, где, в основном, живут новоселы — крестьяне, подавшиеся в город за лучшей жизнью. Даже Селезневы, что на общем фоне кажутся «старожилами», обитают в Череповце всего десять лет. А во-вторых, сегодня, когда народ пьет, выискивать свидетелей, которые что-то видели или слышали — бесполезно. И завтра не выйдет, завтра у нас тоже праздник, а послезавтра, господин пристав отправит городовых, чтобы те походили и поспрошали и тех, кто хоть что-то слышал — скрип колес или лай собак, доставят ко мне.
Но у меня сразу же возникло подозрение, что полицейские никого не отыщут. Убийство произошло либо нынешней ночью, либо утром. Скорее — ночью.
Варвара Селезнева в список пропавших вещей добавила ложки. Не то две, не то три, не помнила. Железные, не серебряные. Еще фарфоровую солонку в виде лебедя с клювом. Соль, как я понимаю, из клюва сыплется? Возможно, пропало еще что-то из мелочи.
Итак, какие появились у меня выводы: убийца — если не близкий человек, то хороший знакомый убитого. Старик с кем попало водку не пил. Правильно делал, кстати, я вот вчера пил водку с кем ни попадя, так и влетел на целое жалованье! Даже Андрей Селезнев обижался — дескать, мог бы, хоть раз предложить и ему рюмашку. Сколько раз у него детки и баба в лавку бегали? Тут дело-то даже не в водке — Селезнев трудится на лесопилке, получает целых двадцать рублей в месяц, дети одеты-обуты, свой дом, он в казенке и сам может себе и полштофа купить, и целый штоф купить, а в уважении!
Еще, вероятнее всего, неизвестный принес бутылку с собой, потому что накануне покойный ни Варвару, ни деток в казенку не посылал. И полуштоф бы старик не стал брать.
С водкой-то вообще интересно. Антон Евлампиевич подошел к столу, взял бутылку, понюхал горлышко и авторитетно произнес:
— А водка-то не из казенки!
Я тоже, по его примеру понюхал горлышко и, уловив крепкий сивушный запах, аж крякнул, а потом хмыкнул:
— Самогонка.
— Самогонка? — переспросил пристав, удивленно воззрившись на меня.
— Ага, — автоматически кивнул я, а потом врубился, что глава первого полицейского стана не знает этого слова! Как это так? Всю жизнь в России народ самогонку гнал, а слово неизвестно? Или этот термин появился позже? Ну да, я его в литературе встречал лишь применительно к революции и гражданской войне. Опять придется выкручиваться.
— У нас в университете один профессор, которому надо лягушек препарировать, а потом их в спирт замачивать, водку экономил, — начал импровизировать я. — Университетское начальство на водку денег жалеет. Так он у себя в лаборатории перегонный куб завел, водку гнал и говорил — дескать, сам все гоню! Мы потом его так и прозвали — Самогонович. А его водку — самогонкой.
— Лягушек в водку? — удивленно спросил пристав, а тот гражданин (ну, не используют это слово, это я так, чтобы как-то обозвать мужика) от изумления хрюкнул. — Вы простите, господин следователь, но если профессора резаных лягушек в водку засовывают, так зачем им такие деньжищи платят? Я слышал — по сто рублев в месяц.
— Учатся они на лягушках, а потом других учат, —сообщил, а потом со вздохом сказал: — Еще один профессор есть, так он смотрит — станет ли собака пускать слюну перед едой.
Вот тут уже не выдержал «датенький». Всплеснув руками так, что едва не задел по физиономии Селезнева, завопил:
— Да что же такое-то! Что за профессора-то малахольные? Чтобы собака слюну не пускала, ее кормить надо вовремя. Чего это они над невинными тварями издеваются?
Мне было немного стыдно за профанацию учения академика Павлова, но что поделать — надо же выкручиваться.
— А эта водка, которая в бутылке — ее многие гонят?
— Да как и сказать, — призадумался пристав. — У нас в городе — человек двадцать, а в селах — кто его знает? Отыскиваем, конечно, но что толку?
Ну да, а что я хотел? Отыскать подпольного самогонщика и вычислить, кто у него водку брал? Ага, щаз.
Значит, что мы имеем? Только мое предположение, что убийца и жертва были знакомы. Но кто преступник– неизвестно. Мотивы убийства неизвестны. Я вначале решил, что мотив — корыстный, но в сундуке жертвы, под чистым постельным бельем обнаружилась пачечка кредитных билетов.
— Ну ни хрена себе! — присвистнул пристав, понятые только языками поцокали. Ага, они изумляются, а мне считать и номера купюр в протокол осмотра вписывать!
Сумма-то по нынешним меркам приличная — восемьсот рублей. Мне за такие деньги год с лишним работать, Селезневу — еще дольше.