А Зимовей подумал: Извести довольно на человека!
В ту ночь Тиффани сидела с Аннаграммой и старым Тиссо, хотя старик, конечно, не сидел, а лежал, потому что уже умер. Тиффани никогда не нравилось бдеть над покойниками. Это было не из тех занятий, которые вообще могут нравиться. И когда небо за окном начинало светлеть и раздавались первые птичьи голоса, она всегда чувствовала облегчение.
Пока тянулась ночь, старый Тиссо время от времени издавал негромкие звуки. То есть, конечно, издавал их не он, он-то встретил Смерть много часов назад, а покинутое им тело, и звуки по сути были всё равно что скрипы и потрескивания остывающего старого дома.
Очень важно не забывать об этом в два часа ночи. Особенно когда пламя свечи мерцает и колеблется.
Аннаграмма храпела. Вряд ли нашёлся бы на свете другой человек с таким маленьким носом, которому удавалось выдавать столь могучий храп. Звук был, будто пилят доску. Если поблизости и слонялись какие-то злые духи, то наверняка разбежались в испуге.
Начало каждого раската — «Гн-гн-гнх-ххх!» — ещё можно было вынести, и громоподобное «Хырррррр!», которое следовало потом, тоже казалось Тиффани вполне терпимым. Весь ужас был в паузе между «Гн-гн-гнх-ххх!» и «Хырррррр!». Этот отрезок тишины потихоньку сводил Тиффани с ума. Он всегда был разной длины. То «Гн-гх-гнх-ххх-хырррррр!» сливалось в один пассаж, то после «Гн-гн-гнх-ххх!» так долго было тихо, что Тиффани невольно затаивала дыхание в ожидании, когда же наконец раздастся «Хырррррр!». Если бы Аннаграмма выбрала наконец какую-то одну продолжительность паузы, терпеть её храп было бы куда легче. Порой она вовсе затихала, и в комнате воцарялась благословенная тишина, но после антракта начиналось следующее отделение концерта, причём вступлением, как правило, служило тихое «мн-мн-мн», когда Аннаграмма ёрзала в кресле.
— Где ты, Царица Цветов? Кто ты? Сейчас ты должна бы спать!
Голос был таким тихим, что Тиффани, наверное, и не расслышала бы его, если бы не замерла в ожидании очередного «Гн-гн-гнх-ххх!». И вот оно разразилось:
— Гн-гн-гнх-ххх!
— Идём со мной, Царица Цветов! Я покажу тебе мой мир. Я покажу тебе все цвета льда!
— ХЫРРРРРР!
Примерно три четверти Тиффани подумали: «О нет! А если я отвечу — он найдёт меня? Нет. Если бы он мог найти меня, он бы уже был здесь. А ладонь не чешется».
А оставшаяся четверть подумала другое: «Со мной говорит бог или некто, равный богам, и было бы очень здорово, Аннаграмма, если б ты перестала храпеть, заранее спасибо».
— Гн-гн-гнх-ххх!
— Я же сказала, мне жаль, что так вышло, — прошептала Тиффани, глядя на мерцающий огонёк свечи. — Я видела айсберг. Это… очень мило с твоей стороны.
— С тех пор я сделал ещё много таких айсбергов.
— ХЫРРРРРРРРРРРРР!
Много айсбергов, подумала Тиффани. Множество огромных ледяных плавучих гор, за которыми тянется шлейф туманов и бурь, и каждая гора выглядит в точности как я. Сколько кораблей уже врезались в них?
— Не стоило так утруждаться, — шепнула она.
— Я становлюсь всё сильнее! Я прислушиваюсь и учусь! Я понимаю людей!
За окном запел дрозд. Тиффани задула свечу, и в комнату просочился серый утренний свет.
Слушает и учится. Разве вьюга способна что-то понимать?
— Тиффани, Царица Цветов! Я делаюсь человеком!
Тут «гн-гн-гнх-хххи» и «хыррыы» сбились с ноги, налетели друг на дружку, слились в сложную последовательность всхрапов, и Аннаграмма проснулась.
— А-а… — Она зевнула, потянулась и посмотрела по сторонам. — Похоже, всё прошло неплохо.
Тиффани сидела, уставившись в стену. Как это он «делается человеком»? Что он имеет в виду? Ведь он никак не…
— Ты не задремала, а, Тиффани? — спросила Аннаграмма тоном, который она сама, должно быть, считала шутливым. — Ни на минуточку, а?
— Что? — переспросила Тиффани, по-прежнему глядя в стену. — А, нет. Я не спала.