Шествие, приближавшееся к церкви, поравнялось с домом Грасьена. В комнате, где мы находились, не горел свет, и мы могли наблюдать за происходящим, не опасаясь, что нас заметят. Я бросился в объятия Альфреда.
— Друг мой, — тихо сказал он, — древние говорили: «Те, что умирают молодыми, любимы богами».
— Да, — ответил я, — но не те, что переживают своих любимых.
Процессия миновала кладбище и скрылась в церкви.
— Не пойти ли нам туда? — предложил Альфред. — В церкви столько людей, что никто не обратит на нас внимания.
— Хорошо, — согласился я и взял друга за руку.
Войдя в церковь, мы расположились в одном из самых темных уголков возле входа. Я преклонил колени.
Альфред стоял рядом, заслоняя меня от всех.
Я не помню, сколько длилась панихида, ибо был погружен в глубочайшую скорбь.
Наконец, Альфред взял меня за плечи и помог подняться, сказав:
— Пора уходить.
Я слушался друга как ребенок; мои ноги дрожали, и по телу пробегали судороги.
Альфред повел меня на кладбище. Мы встали за голыми деревьями, но их ветви и темнота скрывали нас от чужих глаз.
Надгробная плита, за которой находилась лестница, ведущая в склеп, была отодвинута; дверь склепа уже открыли, и оттуда виднелся слабый свет.
Гроб поставили на верхнюю ступеньку. Священник прочитал последнюю молитву и окропил гроб святой водой, а затем спустился в склеп вместе с теми, кто нес покойную.
Граф и его друзья остались наверху.
Вскоре послышался скрип ключа в замочной скважине, и священник поднялся вслед за остальными. Тотчас же убрали подпорки, удерживавшие плиту, и она опустилась, закрыв вход в склеп.
Господин де Шамбле поблагодарил всех присутствующих и направился с друзьями в усадьбу.
Люди стали расходиться; несколько бедняков еще некоторое время молились у могилы, но вскоре и они ушли один за другим. Мы с Альфредом остались на кладбище вдвоем, как Гамлет и Горацио.
Смерть опустила занавес; еще одна житейская драма была окончена.
— Ну, что дальше? — спросил Альфред.
— Теперь мой черед, — ответил я. — Эдмея не принадлежала мне при жизни, но никто не сможет отнять ее у меня после смерти.
Мы обнялись. Я пообещал Альфреду написать ему с первого же берега, куда ступлю, покинув Францию, вывел его на дорогу в Берне и вернулся к себе в комнату.
XLVI
Грасьен последовал за мной. Бедный парень не отходил от меня ни на шаг, предлагая мне свою помощь и не переставая рыдать. Мои слезы уже иссякли, но я чувствовал с горькой радостью, что они могут в любую минуту вновь хлынуть с неистовой силой.
Мне, действительно, требовалась помощь Грасьена. Сначала я велел ему принести бумагу и чернила, а когда он это сделал, попросил заказать почтовых лошадей. Возница должен был взять двухместную карету Альфреда в гостинице «Золотой лев» и ждать меня в полночь у малых ворот усадьбы со стороны оранжереи.
Я написал г-ну Лубону, что собираюсь уехать из Франции в дальние края на неопределенный срок, и попросил его открыть мне на полгода кредит в размере ста тысяч франков на лондонскую фирму Беринг и Кº. Я обещал написать ему снова через год или два, если мне понадобится продлить этот кредит. Кроме того, я послал нотариусу что-то вроде завещания, согласно которому, в случае моей смерти, все мое состояние переходило к Альфреду де Сеноншу, так как даже дальних родственников у меня не было.
Я намеревался также оставить сорок тысяч франков Грасьену и его жене.
Когда я закончил писать и складывал обе бумаги, вошла Зоя. Она сообщила, что г-н де Шамбле только что послал на почту за лошадьми, чтобы отправиться в Париж в десять часов.
Грасьен подтвердил это. В половине десятого я услышал звон бубенцов почтовых лошадей и ровно в десять — стук колес экипажа, увозившего графа.
Я ждал только этого отъезда. Спустившись, я попросил у Грасьена молоток и долото. Добрый малый посмотрел на меня с удивлением, как бы спрашивая: «Для чего?»
— Вы пойдете со мной, Грасьен, — сказал я.
— А я, господин Макс? — спросила Зоя.
— Ты тоже, дитя мое, если хочешь.
Супруги молча и понимающе посмотрели друг на друга.
Мы вышли через садовую калитку и вскоре оказались на кладбище.
Я направился прямо к плите, лежавшей на могиле Эдмеи.
Грасьен и Зоя снова понимающе переглянулись — они догадались о моих намерениях.
Я приподнял надгробный камень в одиночку, чувствуя в себе огромную силу. Грасьен установил подпорки, которые должны были унести на следующий день.