— Почему бы мне не взять всю вашу ношу на этом скорбном пути, оставив вас позади с лучезарной улыбкой на устах! О! Какими бы сладостными показались мне страдания, если бы я мог нести не свой, а ваш крест!
— Решено. Уходя, вы унесете с собой часть моей жизни, которой я могу распоряжаться. Что касается остального, ключ от него хранится не у меня.
— Я понимаю, что вы хотите сказать, и не стану вас больше расспрашивать. Даже если вы дадите мне только крупицу вашей души, нет для меня более драгоценного подарка. Подобно этому дому, она будет принадлежать нам обоим.
Графиня вздохнула.
— Что-то не так? — спросил я.
— Нет, нет.
— Ах, — воскликнул я, — как странно!
— Не так ли? — спросила Эдмея, прочитав мои мысли.
— Люди всегда встречаются слишком поздно!
— Но Небеса все же существуют, — сказала графиня, устремив на темный небосвод свой взгляд, исполненный возвышенной надежды и бесконечного смирения.
Затем, взяв меня под руку, Эдмея углубилась в парк по одной из аллей. Дойдя до скамьи, она опустилась на нее и сделала мне знак присесть рядом.
XVIII
Затем последовала недолгая пауза, во время которой графиня, вероятно, перенеслась мыслями в прошлое.
— Я собираюсь рассказать вам нечто странное, — наконец, произнесла она. — Возможно, эти воспоминания, скрытые в глубине моей души, не должны были бы слетать с моих уст, но вы проходили мимо, когда я кричала от отчаяния, вы услышали мой зов и поспешили мне на помощь. Хочется верить, что вас послал сам Бог. Слушайте же. Я расскажу вам обо всем, но не по порядку. Это не просто рассказ, а исповедь души, которую переполняют чувства, жаждущие вырваться наружу. Я думаю, вы поймете сердцем то, чего не поймете разумом.
Я не знала своей матери. Она умерла после родов, дав мне жизнь, — по-моему, я или Жозефина уже говорили вам об этом.
Мое первое воспоминание связано со скамьей, на которой мы сидим. Именно поэтому я вас сюда привела, но это страшное воспоминание.
Как-то раз Жозефина гуляла со мной и Зоей; во время прогулки я несколько раз дергала кормилицу за подол платья, пытаясь увести ее домой, и восклицала:
«Собака! Собака!»
По-видимому, в моем голосе звучал неподдельный ужас.
Впоследствии Жозефина часто описывала мне эту сцену, и Зоя, которая на четыре-пять месяцев старше меня, прекрасно ее помнит.
Внезапно мы услышали крики, а затем на этой самой аллее появилась огромная овчарка: ее преследовали крестьяне с вилами и палками. Шерсть собаки стояла дыбом, глаза были налиты кровью, а в ее пасти виднелась пена.
Собака бежала в нашу сторону.
Жозефина поняла, что это бешеное животное.
Взяв меня на руки, она побежала к дому, а Зое велела не отставать от нас.
Овчарка тотчас же свернула со своего пути и погналась за нами.
Кормилица держала меня так, что я могла видеть то, что происходит за ее спиной, и это было ужасно.
Охваченная бешенством собака преследовала нас; не замедляя хода, она подбирала по дороге камни, размалывая их своими мощными челюстями.
Бежавшие за овчаркой крестьяне увидели, какую цель она избрала, остановились в испуге и замолчали, опасаясь, что, если они будут продолжать погоню и кричать, собака помчится еще быстрее.
Эта предосторожность ничего не дала — овчарка приближалась и уже была совсем рядом.
И тут я увидела в чаще своего отца, с ружьем возвращавшегося с охоты — он оказался здесь по милости Бога. Увидев, какая страшная опасность нам угрожает, он побледнел как полотно.
Отец прицелился и выстрелил, но промахнулся, и зверь продолжал свой бег так же стремительно.
Он уже почти догнал маленькую Зою и открыл пасть, чтобы ее схватить, как вдруг раздался второй выстрел.
Собака остановилась, укусила себя за плечо и хотела продолжать погоню, но упала, а затем попыталась подняться и снова рухнула.
Отец подбежал к овчарке и так сильно ударил ее прикладом по голове, что приклад сломался.
Тогда он ударил ее концом ствола и полкой ружейного замка.
После третьего удара собака затихла и осталась лежать неподвижно.