– Я люблю тебя.
– Ты не любишь меня. Ты ведь даже не знаешь меня.
– Знаю. Вы принцесса, – сказала она и восторженно вздохнула. – А я – Агнес. – Она положила голову Меланте на плечо. – Я играю на тамбурине и на цимбалах. У меня есть белый сокол и множество драгоценностей.
Меланта смотрела, как маленькие пальчики гладят ее ладонь и играют с кольцами.
– Так ты, значит, очень важная дама.
– Да, – ответила Агнес. – Когда я вырасту, то целый день буду спать. Хотя сейчас мне это совсем не нравится, – добавила она честно. – И еще, я тогда выйду замуж за Дезмонда.
– Дезмонда? Это который привратник?
– Да, но к тому времени он уже станет королем.
– А… – заметила Меланта. – У него не отнимешь веры в будущее. Он честолюбив.
– Он что? – Агнес подняла голову. – О! Вам грустно?
Меланта покачала головой.
– Вы же плачете.
– Нет. Совсем не плачу.
– Я люблю вас. – Агнес забралась Меланте на колени и уткнулась лицом ей в грудь.
– Не надо плакать.
– Я не плачу.
– Почему вы плачете?
Меланта прижала маленькое тельце к себе.
– Я боюсь, – прошептала она. От волос девочки шел нежный запах, который напомнил Меланте запах самых дорогих давно забытых ею вин. – Я боюсь, – повторила она.
– О, моя госпожа, не надо. – Агнес тоже прижалась к ней. – Все будет хорошо, если только мы все будем слушаться нашего лорда и не станем выходить за пределы этой долины, как он нам приказал.
Глава 19
Ему очень нравились эти дни – дни неги и блаженства Меланты, которые она проводила в постели, свернувшись, словно котенок. Не знай он о ее удивительном даре проводить массу времени в полудреме или сне, Рук давно бы решил, что она больна. К тому же Меланта всегда быстро пробуждалась, как только он возвращался к ней.
Она проводила дни в своих покоях, но он весь ушел в работу – Вулфскар был все же его владением и нуждался в руководстве. Поэтому целыми днями он занимался починкой и ремонтом строений, подготовкой к весенним полевым работам, разрабатывал планы на будущее, большая часть из которых так никогда и не осуществится. Он часто уходил из замка, но ему не надо было ничего ей объяснять – она ничего не просила и терпеливо ждала его возвращения, чтобы обрушить на него в их постели свою пылкую и неутихающую страсть.
Ему очень нравилось все это. Дневные труды и заботы он проводил в мыслях и мечтах о предстоящем возвращении к Меланте. Самые приятные воспоминания из жизни с Изабеллой у него были связаны с постелью. Однако ни она, ни какая-либо другая женщина на свете, как казалось ему, не была способна на такое открытое и бурное проявление чувств, никто не мог сравниться по красоте с Мелантой, с ее белым телом, подернутыми истомой глазами, ее грациозными и в то же время смелыми движениями, тем, как она обходилась с ним, садясь на него верхом в своем излюбленном грехе. Да только смотреть на нее и видеть Меланту в этот момент стоило тысячи лет пребывания на костре. И если ему суждено было попасть за это в ад, то он одного только просил бы у Господа, чтобы тот оставил ему память об этих мгновениях.
В одном он все-таки ошибся: когда она наконец встала и вышла из покоев, появившись в зале, она повела себя совсем не так, как он ожидал. Она не стала осматривать хозяйство, ругать слуг и делать разные замечания ему – он был уже готов к этому и даже смирился с неизбежным – по поводу пыли, отсутствия заботы и порядка.
Нет, Меланта снова поразила его. Она совсем не говорила о заброшенности Вулфскара. Она застенчиво улыбалась ему, как робкая девушка – подросток. Она стала скромной и стеснительной. По ночам она отстранялась от него и даже не позволяла себя целовать. Днем она была постоянно окружена ватагой маленьких девочек. Ему показалось, что она пробудилась от своего волшебного сна совсем другой: вместо надменной принцессы теперь рядом с ним была скромная послушница.
Уилл Фулит жутко боялся ее. Бассинджер, который никогда не испытывал робости ни перед кем на свете – он, наверное, не смутился бы и стал читать свои вирши самому дьяволу, – даже Бассинджер, завидя ее, пытался сделать большой крюк и обходил Меланту далеко стороной.
Зато все другие буквально в считанные дни превратились в ее восторженных почитателей – она приручила их так же быстро и без видимых усилий, как Хью Доула и сэра Гарольда. Все почитали за счастье что-нибудь исполнить ей – первому настоящему зрителю здесь за многие – многие годы.
Рук и Уилл одни ездили к пастухам в поля, обходили постройки, составляли новые и новые списки неотложных дел. Многое требовало немедленного вмешательства, и им приходилось выбирать. Людей все равно не хватило бы, да и мастерство их в плане ремонта было под большим вопросом. Но раньше, до появления Меланты, их, по крайней мере, можно было посылать на работу. Теперь все жались к ней, постоянно околачивались в зале, жонглируя, напевая, танцуя, прыгая перед ней для услаждения и удовольствия своей госпожи.
Рук потерял терпение. Однажды он с дождя вошел в зал, забитый своими домочадцами. Он прошагал в самый центр, помешав при этом двоим менестрелям пройтись там кувырком, и заговорил. Музыка затихла.
– Сегодня разве праздник? – яростно озирая собравшихся, спросил он. Он сбросил свой плащ на пол, покрыв брызгами влаги весь пол и всех ближайших к нему слушателей. – Как же это так? Моя одежда насквозь промокла от дождя, мои ноги по колени в грязи, вы же без устали веселитесь, играете и поете? Я господин вам или слуга вам? – Все упали на колени. – Торлак, – сурово сказал он одному из прыгунов. – Отведи моего коня в конюшню. Симон – коня Уилла. Он остался сейчас под дождем. Ни один из вас не должен быть замечен в этом зале, питайтесь в нижнем зале. И никаких развлечений до окончания поста!
Помещение опустело в мгновение ока. Осталась одна Меланта, которая сидела возле большого камина. Она потерла рукой тыльную сторону другой руки, и это движение вызвало целый сноп искр от ее камней.
– Прошу прощения за то, что прервал ваши развлечения, – произнес он обиженным тоном, – но работа зовет.
– Это я должна просить твоего прощения, – не поднимая головы, ответила Меланта. – Я думала, что в работах перерыв.
– Идет весна.
– Да-да.
И все. Ничего больше. Он весь промок, руки застыли и, несмотря на близость пылающего огня, никак не отогревались.
– Я так сильно огорчил свою госпожу, – произнес он хрипло, – что вы отвергаете мое общество?
Он не собирался говорить так резко. Она сложила руки на коленях, напоминая сейчас монахиню больше, чем когда-либо.
– Я не отвергаю твоей компании, мой господин. Я ведь сейчас с тобой.
– Мои объятия, – уточнил он.
Она бросила быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц и снова опустила глаза, являя собой образец невинности и целомудрия.
Он отошел.
– Наверное, вы очень утомились от этого общества. Наша компания наскучила вам, и вы желали бы отправиться к себе в Боулэнд?
– Как? И подвергнуться риску из-за чумы? – быстро спросила она.
Он обернулся.
– Очень мало признаков этой болезни. Только в Ливерпуле.
– Кто сказал тебе, что я хочу уехать?
– Никто, просто я подумал о всех делах, заботах. Не можете же вы бросить свои владения на произвол судьбы и оставаться здесь.
Она поднялась со своего места.
– Кто сказал тебе об этом?
– Уверяю, что никто. Это просто здравый смысл. Мы же и собирались в Боулэнд. Здесь – наша временная остановка, и я не имею права надолго задерживать вас.
– Твои менестрели сказали тебе об этом?! – воскликнула она.
– Мои менестрели? – ничего не понимая, повторил он. Взглянув на нее, он окаменел. Лицо Меланты выражало возмущение и ярость. – Нет, они не говорили ничего такого.
– Уильям Фулит нашептал это в твои уши, и Бассинджер насочинял тебе о запустении в моих землях и что чума мне не страшна!
– Нет, ничего они не говорили.