Женщина провела по ее щеке, успокаивая и чувствуя, как она стала совсем теплой. Однако на вопрос дочка ответила лишь, что внутри все пусто, что она помнит только, как подошла к окну, а дальше все было в тумане.
Мать и отец переглянулись между собой и как-то в мыслях сговорились не рассказывать ей о буре, о ее удаляющейся во мгле макушке и о том, как они нашли Вету у самого подступа к лесу, лежащей прямо на снегу вот так, в одном платьице с вышивкой, будучи совершенно босой.
Все оставшееся время до сна, они поили ее теплым молоком, отвлекали какими-то пустыми разговорами. Братья даже решились показать свои поделки, но Вета смотрела на все бесстрастно, без единой эмоции на лице. Она говорила только, как боится заснуть. Как будто если заснет, то вовсе не проснется, отчего мать решила положить ее подле себя, а потом долго гладила по спутанным волосам и убаюкивала под тихое кружение продолжающего падать с небес за окном снега.
Воспоминания не вернулись и на следующий день. И через день. И через неделю девочка не помнила, что случилось с ней той ночью, у того самого леса, который вновь показался ей по-особому зловещим. Но с каждым новым днем она менялась. Порой, Вета подолгу рассматривала свои руки. Кончики пальцев все больше белели от насыпи инея на них. От самых ногтей до кожи у основания ладони – все было разрисовано новыми узорами. Девочка терла их сама, опускала в кипяток и, ошпарившись, отпрыгивала в сторону, а рисунки все никак не смывались. Некоторые волоски на ее голове стали стремительно белеть. Мать, вечерами расчесывавшая копну густых волос, поражалась тому, насколько быстро у семилетнего ребенка стали появляться белые волосы, да еще и с загадочным синим отливом. Меняющаяся внешность ребенка не переставала удивлять и пугать одновременно.
Девочка старательно прятала ладони в рукава, а женщина все равно отдергивала их и брала руки дочери в свои, настойчиво зажимала каждый пальчик в теплых ладонях, все еще надеясь, что брызги снега на них исчезнут. Но все оставалось как есть.
В 8 лет Вету отвели к старушке из соседней деревни. Она жила в отдалении, сторонилась людей, слыла ведьмой, но согласилась осмотреть ребенка, раз его привели к ней самого. В старой ветхой ведьминой лачуге было неуютно. Что-то бурчало у самого уха, а разобрать сказанное было невозможно. Девочка сидела перед старушкой, а та с улыбкой рассматривала ее пальцы, потом провела грязной от земли ладонью по белым, отливающим синевой волосам, заставив слегка откинуться назад, но так ничего и не сказала. Все продолжала как-то хитро улыбаться. Отцу она всунула какую-то склянку с отваром из трав и корешков, а потом отправила обратно, так ничего и не изменив.
Проходили новые недели, сменившиеся годами. Микстуры закончились. К Вете захаживали еще какие-то колдуны, ворчали или поражались ее внешности и снова уходили ни с чем, а девочка так и оставалась бесстрастной ко всему. Она оглядывала гостей ни улыбаясь, ни злясь. В голове ее царила пустота, девочка чувствовала, как пальцы с каждым днем белели все больше, миллиметр за миллиметром, приближаясь к ладоням с внутренней стороны. Волосы ее кое-где совсем стали белыми, с примесью серебряного, как блестящий на солнце снег.
В 10 лет она снова попробовала ошпарить себе руки. Под удивленный взгляд старших братьев она опустила их по локоть в самый кипяток, но не отпрянула, как когда-то, а продолжила стоять, пораженно осознавая, что совсем не чувствует боли. Тогда она впервые за несколько лет искренне удивилась своему состоянию, а Дабр и Глеб, последовавшие ее примеру из любопытства, тут же отпрыгнули с оглушительным криком.
В 11 лет ее впервые толкнули у самых ворот какие-то проходившие мимо дети. Она ударилась, с силой навалившись на доски, но почувствовала боль только в ногах, на которых позже проглядывались красноватые ссадины. Кожа рук по-прежнему ни на что не реагировала. Тогда навстречу обидчикам вышел один из братьев. Под улюлюканье детворы Дабр прогнал обидчиков и увел сестру в дом, пока та боязливо оглядывалась по сторонам. Позже он успокаивал ее, смотря прямо в глаза, а она тихо внимала, почти не моргая.
В 12 лет она вдруг услышала чей-то шепот. Это не мог быть шепот матери или отца и братьев. Тогда мать ушла по ягоды, отец уехал на несколько дней на ярмарку с Дабром, а Глеб уселся у деревянного стола, мастеря что-то из ветки и веревки, но и тот молчал, только изредка поглядывая в сторону сестры, чтобы та не учудила чего еще как в тот раз, когда схватила в руки нож и на пробу чиркнула им по ладони, из которой потом густым потоком хлынула горячая красная кровь. Кричала тогда только мать, зажимая холщовой тряпкой рану. Теперь девочка сидела у того же окна, что и 5 лет назад и развязывала нитки. На безэмоциональном лице вдруг мелькнуло раздражение. Шепот неизвестного отвлекал, то появляясь, то вновь пропадая где-то в проталинах ее сознания. Она отмахивалась, не разбирая слов и снова возвращалась к своему занятию. Только веки на мгновение опустились, а в голове разлился отчего-то знакомый туман, как будто она уже встречала его раньше.