Обидчик мертвенно повалился наземь, прямо к ногам девушки. Он перестал дышать, а из зеркала тут же хлынули маленькие осколки, падая на землю и окрашиваясь в красный от окропленной кровью земли цвет.
Наступила гулкая тишина. Обступившие шокировано воззрились на тело убитого, задержав дыхание. Где-то издалека послышался чужой голос. Один из отцов столпившихся на поляне детей метнулся на крик, подбегая и оттаскивая кого-то, кто мешал обзору, пока Вета стояла с все так же занесенным над головой зеркалом и видела, как перед глазами вспышками появлялись воспоминания.
Шепот, буран, крики отца и матери, лес, осколки – она вспомнила все.
Глава 2
…Ой ли, ай ли махонький мой…
…Ой ли, ай ли вот лежит…
…Ой ли, ай ли убиенный…
…Ой ли, ай ли как болит…
Вета огляделась вокруг себя – все те же черно-белые стволы, одинокие и блекло смотрящие вверх, а над ними небо – глухое для молитв и совершенно пустое.
Корявые ветви едва хватались за густой воздух, переплетающийся с холодным, исходящим от земли паром, а морщинистые жилы их источали горькое отчаяние, смешанное с чем-то приторным.
Один шаг – оглушающий треск. Вета наклонилась и мазнула пальцем по осколку под ногами. Алая кровь тут же оросила острые края зеркала, и не будь меж россыпью таких же зеркал кругом снежных проталин, наверняка прожгла бы землю.
Ой ли, ай ли
Ранка тут же покрылась сверкнувшим на бельме света инеем, и тот тут же смешался с кожей, врос в выемку на руке живыми крупицами под изумленным взглядом Веты.
Ой ли, ай ли
Ее потянуло куда-то вбок, чьи-то настойчивые руки двинули босые ноги по осколкам, и их тотчас окропило новой влагой. Если бы стекла могли дышать, как казалось Вете, они бы захлебнулись в алой воде и больше не отражали бы даже свет, поглощали бы тьму. Вета шла, оставляя за спиной красную тропинку, и вдруг упала на колени перед сугробом, которого точно здесь не было. Он вырос так же внезапно, как спустившиеся с вышины плотные снежные хлопья, медленно оседающие на макушке и плечах.
Ой ли, ай ли
Снег комом лип к ее рукам. Она капнула внутрь, почувствовала что-то твердое под пальцами, зачерпнула горсть и выбросила в сторону. Ком за комом, пока не показалось лицо, на котором медленно таяли снежные крупицы, делая его сверкающе-мокрым.
…Как болит…
— Что ты, Вета? — Дабр сидел на скамье и проходился отрывистым движением по хвосту маленькой птички в руках. Как прирученное, дерево послушно лежало в его ладонях, только стружки едва заметно отлетали. – Снова?
Он испустил тяжелый вздох и принялся за загривок, то и дело бросая взгляд на сестру.
— Кабы не умел, не пришлось бы заявляться…
Вета подняла голову и проморгалась. Видение уже третью ночь обрывало ее покой и стелилось под ногами теми же стеклами, в которых почти по щиколотку утопали ее ноги, а потом меж них скользил молочно-серый туман, неустанно шепчущий, будоражащий в груди что-то иное, отличное от нее самой. Она тут же поднималась с постели, судорожно вытирала лицо, покрытое потом, и искала кого-нибудь рядом. Боги еще были милостивы к ней, иначе подле нее не слышен был бы звук древесной стружки, и не обращался бы к ней вкрадчивый голос Дабра. Она садилась к нему, долго разглядывала светлые пряди его волос и слегка вздернутый нос, будто видела в первый раз. Брови юноши свело к переносице. Он часто морщился за эти три дня. Усталость залегла под глазами, и кое-где даже виднелись морщинки, которые Вета с легкостью замечала даже в тени лампад, пока сидела рядом, а он с усердием проходился по безжизненному куску древесины.
Она немедля подскочила к нему, выглядывая из-за плеча.
— Ты пойдешь?
— А что уж? Ты оставайся. Нечего тебе показываться.
Она повела головой, заглядывая тому в глаза. Лишь в такие редкие моменты он мог увидеть в ней что-то знакомое, что-то, что еще не пропало. А она продолжала буравить взглядом, то изредка моргая, то вовсе не двигаясь, пока из ее уст обрывками вылетали слова или фразы, как если бы она искала, за что бы зацепиться, чтобы не потерять последнюю нить между ней и братом.
— Я с тобой, – ее до пугающего ровный тон заставил его выпустить древко из рук.
— Куда тебе? Погляди, что с матерью. Дядьки чуть духа не лишили. А ты заявишься? Понимаешь хоть, что сделают?