Мать почти не бывала на улице, даже на крылечко выходила редко. Все ждала, когда отец вернется или поутихнет чего. Изба тем временем трещала от криков проходящих мимо улюлюкающих соседей. Сколько пережила она, а не утихало. Вечером женщина только тихонько вздыхала, пока расчесывала волосы Веты и говорила едва слышно:
— Задирал он тебя? Можь судьба такая? А ты не виноватая, кто виноватый, коль так?
Вета вертела блестящее, склеенными кусочками, зеркало в руках. Она почти не расставалась с ним, а на клею могла даже различить маленькие крапинки крови — не смылись.
Дабр пришел туда, откуда несли тело и под уговорами сестры собрал позже бедно лежащие стекла, на миг услышав чей-то шепот, который никак не смог различить. Он как мог склеивал куски меж собой, пока Глеб ругал его, стоя над душой. А тот все делал, клеил и клеил, боялся, что и без того потерянная Вета сгинет от горя, если зеркало ее пропадет. Один раз он сам случайно обронил каплю крови, а она не поддавалась и не исчезала, как ни тер. Как было готово, Вета снова взяла зеркальце в руки, а после не выпускала из рук и днем, ни ночью. Оно как приросшее к ней оставалось в ладони и как не пыталась мать вырвать его и выбросить проклятое, не могла. Вместо этого ее однажды и саму чуть не уронило на пол. Больше она не подходила к нему и не старалась избавиться. Больно зловеще как черная дыра зияло оно по ночам.
В два дня ни один не прошел мимо их окон без издевки. Каждый норовил кинуть чего потяжелее, да крикнуть изо всех сил, чтоб все слышали. Один раз Глеб не выдержал и рванул на улицу, с сжатыми кулаками на перерез, да отец удержал. «Не надо, мол, терпи. Скоро уедем и с концом». Не шел, сидел в итоге и жаловался под взвизг отлетающих в него стружек.
— Тошно мне. От всех вас тошно!
— А ты пойди к ним и узнаешь, как потом будет! — отзывался Дабр в ответ.
— Из-за нее все! – тот швырнул первую подвернувшуюся тряпку в сестру. Она осталась сидеть неподвижно. Как завороженная глядела на печь и ничего не говорила. Только в ставших почти стеклянными глазах то и дело мерцал тоненький язычок огненного света.
— Ты ее не тронь. Не виновата она.
— А убил этого кто? – Глеб пальцем ткнул в оконные прорези, будто за ними вот-вот проскользнуло бы насмешливое лицо убиенного.
— Довел он ее. Ты что, не помнишь, как он над ней?
— Так убивать разве ж можно, а?
Дабр не нашелся, что ответить ни тогда, ни сейчас в защиту. Но всегда неизменным оставались его мягкий взгляд и горькое: «Не трогайте ее».
Теперь окна были едва ли не доверху заколочены, приходилось освещать комнату горящими без конца свечами, а вещи уже покоились в единственном сундуке. Оставалось дождаться отца, и они уже бы отправились прочь, где никто бы не помнил ни о семье такой, ни о Вете. А в село это возвращаться они бы не стали. Не заживет что сделано как глубокая рана, не зарастающая и зияющая на челе еще долго, если не навсегда, пока живет хоть кто-то, кто знает.
Стремительно приближались похороны. Вопреки слухам и молве, Вета просилась на них и на отговорки закрывалась в себе. А потом снова просила и снова закрывалась. Глеб только посмеивался на ее дурачество. Ну как не в домек ей, что станется? Теперь обронил из-за угла:
— Там же ее положат с ним рядом. Понимаешь хоть, что будет? И тебе туда путь заказан. Зачем птицу эту свою несешь?
— Ты помолчи! Зачем надо несу. Меня тронуть не посмеют. Я как отдам, так и уйду. А Вета…
— Как ты не понимаешь? Мне надо, – впервые огрызнулась она и испепеляюще глянула на Глеба, отчего он поежился и пугливо отошел в сторону.
— В ноги им падать будешь? Да только не простят. Сейчас до столицы дойдет и нигде нам покоя не сыскать! А все из-за тебя, сестрица. И рук твоих белых. Ух! – он отвернулся и швырнул что попалось под руку. Послышался грохот, а за ним и жалобный голос исхудавшей за три дня матери.
— Что вы там? Куда нам еще собачиться? Совсем меня загнать решили.
Вета отвернулась, распуская косу, а потом взяла из рук Дабра фигурку и повертела деревянную птичку в руках. Побелевшими пальцами она схватилась за ладонь брата и заглянула в его глаза, заискивая.
— Мне надо. Это он мне снился.
Дабр молчал. Сомнение в его лице то накатывало с новой силой, то растворялось как волны в бушующем море. Он сжал ее руку и почувствовал, как потеплели пальцы, будто ему передавалась кроха ее еще не остывшего тепла через эти холодные, почти белые-белые руки. Он думал, что раз матери не удавалось, то он смог бы чудом растереть руки до самого локтя, согреть их своим теплом, но и то напрасно – почти ледяная на ощупь кожа сама покрывалась похожим на песок серебром. Меж тем, Вета не менялась в лице, совсем со времен своего почти забытого детства. Ее брови неизменно чуть приподняты вверх, ни дрожь, ни сострадание не трогали их. Губы всегда словно нитка. Весь облик ее – замороженная во времени маска, которую она не сняла даже когда кричали и хватали за руки, рвались с кулаками взрослые и ахали вокруг женщины дети. Кровь юноши текла по промозглой земле, а она смотрела на нее невидящим взглядом и стояла как истукан. Будто онемела и вмиг оглохла, а на земле сверкали осколки, в которых никто не смог заметить ее жуткую улыбку. Дабр узнавал сестру в минуты, когда в радужке глаз мерцало сладкое детство, и он думал порой, что так она борется с самою собой и на короткий миг все еще остается его Ветой, а не мертвенно бледной куклой с голубыми-голубыми глазами, совсем как льдинки на лужицах по утрам.