— Нет, Вета. Сиди-ка ты дома. – он вздохнул и выпустил ее руку из своей. — Здесь тише будет, и никто тебе слова не скажет. Я сам все отнесу.
Вета опустилась на скамью, безучастливо склонила голову, и только толкнула ногой брусочек у ножки стола, а потом снова застыла, глядя, как Даброва недавняя работа покатилась и, не достав стены, остановилась, еще разок качнувшись в сторону.
— «Обиделась…» — подумал юноша и все же вышел из их маленькой комнатки, бросая последний взгляд на оставшуюся одну маленькую фигурку сестры.
Глеб проводил брата из сеней и ушел к матери, а Вета повертела в руках зеркало и глянула в один самый крупный осколок. В нем вдруг отобразился стол с белой скатертью и плачущая над телом мать. Девушка моргнула несколько раз, думая спугнуть наваждение.
— Вета! Мать зовет молиться. – Глеб выглянул из-за дубовой подпорки, но в комнатке никого не оказалось. Он вышел на середину, позвал еще раз, но ему ответила не Вета, а тишина и скребущиеся где-то в щелях мыши.
— Куда подевалась? — стоило опять выйти в сени, но и там ее нигде не было. Словно притаилась или вовсе след простыл. — Неужто с Дабром пошла?
Тогда он кинулся было на улицу, наспех запахивая тулуп в надежде, что та не ушла далеко, а на стареньком крылечке и за ним не виднелось даже следов. Одна печаль – широкие шаги Дабра, а меж них ни одного маленького с Глебову ладонь. Он постоял с минуту, оглядываясь и порываясь сделать новый шаг, но что-то самую малость пощекотало щиколотку. Юноша обернулся, а за ним никого.
— Чертовщина кругом…
Из-за дальней комнаты донесся тихо зовущий голос матери. Та не вышла и, видимо, тоже не слышала, куда могла пропасть Вета. Еще раз глянув на ворота, облепленные чем-то, оставленным соседями, Глеб закрылся на засов. Его потянуло внутрь избы, а стоило перешагнуть порог, как в доме и правда повисла щемящая тишина, словно он весь застыл на этих старых подпорках. Будто там всегда только и скребли маленькие мыши и шептались между собой тени, пока бесстрастно глядели на окна все те же иконы.
…
Голова Дия почти упиралась в стенку вырезанного из березы гроба. Его кожа побледнела настолько, что сошла бы за свежевыпавший снег, только румянец, против воли нависшей и разглядывающей его лицо смерти, покоился на щеках, смешиваясь с тенью, отбрасываемой длинными и почти живыми ресницами. Казалось, он вот-вот встанет и рванет кого-то из стоящих поодаль друзей за ворот, как любил задирать их, хитро блеснет светящимися из-под век глазами, взмахнет ресницами и захохочет так громко, что ударит в уши кровь.
Завывание матери прерывалось всхлипываниями выглядывающей из-за спины отца сестры. Мавра сглатывала слезы и прятала лицо в белый платок, которым, по обыкновению так любила подвязывать волосы. Как жаль, что теперь он так промок, что не выдержит даже тоненькую косичку…
Воздух в комнатушке сгустился до того, что его почти можно было потрогать руками. На лицах пришедших – нарочито натянутая печаль, а в руках по ленте. И каждая бурого цвета – любимый Дия. Отчего-то близкие друзья не спешили поглядеть на лицо юноши. Кто-то топтался на месте и неуместно шикал, кто-то рисовал носом неровную линию и вздыхал. И все чего-то ждали, а ждать уже и нечего. Разве что закончилось бы все, да и разошлись бы кто-куда. Как не было всего, как вышел бы в новое утро Дий и крикнул бы девчат, завел новый разговор, а потом задирал бы кого.
Половицы тихонько скрипнули, и на пороге показался Дабр, держащий в руке маленькую птичку, искусно вырезанную почти так же, как и гроб — в изголовье как раз зияло углубление. Кто-то показушно ахнул и отошел подальше от гостя, как от прокаженного. Дыхание стоящих замерло, каждый сделал шаг назад. Казалось, даже их тени на миг исчезли, когда юноша, поклонившись, медленно подошел к столу. Мать не решалась поднять головы. Падая лбом вниз, она едва держалась за стенки, скребя ногтями дерево. Вместо нее кивнул отец, принял птичку и отступил как все. Дабр достал из тулупа ленту и положил на скатерть.