Девочки разбили ее сердце - Лайла и Гитта. Они поклонялись своей бабушке так же, как и ее сыну. Нора провела весь вечер, держа Гитту на коленях и Лайлу под боком. С наступлением темноты Сорену пришлось отлеплять от нее двух девочек. Они заснули истощенные от слез. Гитту она отнесла в постель. Лайла так выросла, что только дядя мог ее поднять. Девочка проснулась, когда он начал ее поднимать.
- Знаете, я могу ходить, - сказала она ему в плечо.
- И собираешься? - спросил он, когда она сонно прижалась к его груди.
- Нет.
Он усмехнулся и поднял на руки высокую девушку с софы.
- Хочешь поменяться? - спросила Нора Сорена. - Эта чуть манёвреннее. - Гитта тоже росла, но весила не много.
- Да. Я переброшу тебе Лайлу. А ты бросай мне Гитту.
- Ужасная идея, - пробормотала полусонная Лайла, когда они добрались до ее спальни. - Сначала бросайте Гитту.
Сорен уложил Лайлу на постель и велел ей спать. Она закрыла глаза и начала симулировать храп.
- Хорошая девочка, - сказал он, щелкнув ее по носу, прежде чем выключить свет и закрыть за собой дверь. Нора наблюдала, стоя в дверном проеме, и улыбнулась сквозь слезы. В комнате Гитты Сорен стянул одеяла и оставил Нору наедине с маленькой девочкой, чтобы та помогла ей с пижамой.
- Бабуля не вернется, да? - спросила Гитта наполовину на английском, наполовину на датском языке.
- Нет, малышка, не вернется. Она в раю со своими mor и far. Однажды ты снова увидишь ее.
Гитта кивнула, успокаиваясь в обещаниях взрослых, даже если и не понимала их.
- Ты вернешься?
Нора проглотила ком в горле.
- Я никогда и не уходила, - ответила она, поцеловала девочку на ночь и убежала прежде, чем слезы полились снова.
Наконец, оказавшись наедине с Сореном в маленькой, но элегантно обставленной комнате, Нора рухнула в его объятия и позволила себе разрыдаться. Отпускать кого-то настолько хорошего должно быть легко. Она верила в Бога, доверяла Ему... почему же так трудно отпускать мать Сорена к Нему? Она хотела, чтобы Гизела вернулась ради нее, ради Сорена. Ее собственная мать не понимала ее, не доверяла ее мнению. Она не поверила своей дочери, когда та сказала, что, несмотря на внешность, Сорен был самым лучшим мужчиной на свете, и он не сделает ей больно, не в том смысле, который имел значение. Но мама Сорена любила их вместе. С первого же дня как Элеанор Шрайбер впервые переступила порог этого дома, Гизела обняла ее, назвала дочкой, сказала, что счастлива, что сын, наконец, нашел того, кто так сильно его любит.
Каждый год, иногда дважды в год, они с Сореном на неделю тайком уезжали в Данию. Церковь знала, что у него семья в Европе, и один из священников из церкви Святого Петра любил заменять Сорена на мессах в «Пресвятом сердце». Ни один другой приход в епархии не был так предан, так набожен, так почтителен к священству Сорена. На ее двадцать третий день рождения Сорен снова отвез ее домой. Больше нигде она не ощущала столько любви, такой открытости. Семья любила не только ее и не только его, они любили их, любили ее и Сорена вместе. Она катала Лайлу на спине, и когда родилась Гитта, Нора убаюкивала ее на руках. Она учила девочек песням, которые помнила из своего детства, когда училась в воскресной школе. Она осыпала их книгами.
Нора вспомнила, как стояла на пороге детской и с благоговением наблюдала, как Сорен укачивал на своем плече шестимесячную Гитту, страдающую от коликов, позволив ей почти час проплакать, пока, наконец, она не заснула. Даже тогда он баюкал ее, боясь, что снова разбудит, положив в кроватку. Наблюдать за этим было больно, больнее чем она хотела признавать самой себе. Большую часть времени рождение детей даже не мелькало на ее радаре. Ее сердце жаждало другого творчества, нежели материнство. Хотя Сорен был бы самым лучшим родителем. Терпеливым, бесстрашным, добрым и ужасающе заботливым. Тогда она боялась спросить его, хочет ли он от нее детей. В конце концов, он был бы не первым священником с тайной семьей. Но она не спрашивала, потому что боялась ответа. «Да» сломало бы ее дух независимости. «Нет» разбило бы ее сердце.