- Неплохо, - сказал Сорен, впечатленный.
- Я заплачу за химчистку, - пообещала Элеонор.
- Ни за что. Больше не буду стирать эту рубашку, - ответил он на полном серьезе.
Сорен отвязал ее от кровати, ее руки тяжело опустились. Она немного пошатнулась на каблуках от легкого головокружения после оргазма и связывания. Сорен подхватил ее на руки. Кингсли стянул покрывала, и Сорен уложил ее на кровать. Он расстегнул ее юбку и снял ее. Пока он раздевал ее, Элеонор наблюдала за Кингсли. Его взгляд перемещался то на нее, то на Сорена. Она заметила желание в его темных глазах, но желание, направленное не только на нее.
Когда он снял с нее все, кроме белых туфель на шпильке, Сорен уложил ее на постель. Она легла на него, спиной прижимаясь к его груди. Он раскрыл ее бедра поверх своих и удерживал ее руки по бокам. Он удерживал ее лишь своим телом, пока Кингсли располагался между ее колен и усыпал поцелуями ее бедра, грудь и, наконец, губы. Когда их губы встретились, француз погрузился в нее. Ей пришлось подавить единственный момент паники, когда она посмотрела вверх и увидела над собой лицо Кингсли, а не Сорена. Но удовольствие поглотило ее. Это было не занятие любовью или даже сексом. Стоя между ее ног, Кингсли трахал ее и трахал жестче, чем ее трахали когда-либо. Она кончила с закрытыми глазами и лишь после, когда снова их открыла, увидела, как Кингсли смотрит вниз, но не на нее.
Медленно, Кингсли вышел из нее и начал раздеваться. Сорен оставил ее на постели, чтобы раздеться самому, затем лег слева от нее. Кинсгли расположился справа. Сорен закинул ее ногу себе на бедро и вошел в нее. Лицом к лицу, без удерживающих оков... Занимались ли они так сексом? Она не могла вспомнить. Обычно он укладывал ее на живот или нагибал над кроватью, если не использовал фиксацию. Во время секса лицом к лицу ее руки почти всегда были привязаны к кровати. Порка была мягкой по сравнению с той болью, которую приносил он. Нечто в присутствии Кингсли заставляло Сорена возбуждаться еще больше, чем от садизма. Сорену так нравилось видеть ее с другим мужчиной? Или было что-то еще?
Пока он двигался внутри нее, Элеанор позволила себе просто наслаждаться его присутствием внутри нее, вкусом его губ на своих губах, ароматом его кожи - зима, всегда зима. Она уже почти забыла о том, что Кингсли все еще был здесь, пока не ощутила руку, не принадлежавшую Сорену, которая скользила по ее боку, опустилась на бедра и вниз по ногам.
- Спасибо. - Сорен поцеловал её чуть ниже уха.
- За что?
- За доверие.
- Я доверяю вам, Сэр.
- На сколько? - спросил он, темный блеск веселья появился в его глазах.
- Испытайте меня, - заявила она.
- Опасные слова.
- Поэтому я и сказала их, Сэр.
Сорен ответил на ее вызов, перекатив их обоих на бок. Он перекинул ее ногу через свое бедро и продолжил двигаться в ней. Она почувствовала, как ладонь Кингсли ласкает ее шею и опускается к пояснице. Она расслабилась от прикосновения и гипнотизирующего ритма движений Сорена. Когда она напряглась от холодной жидкости на ней и начала протестовать, Сорен успокоил ее поцелуем и провел свободной рукой по ее скуле.
- Ради меня? - спросил он.
Она ответила кивком и уткнулась в его грудь, а Кингсли начал проникать в нее. Элеонор хныкнула, когда оба мужчины оказались внутри нее. Ее первый опыт с анальным проникновением был ужасающим, но с тех пор она полюбила его. Для нее это была вершина сексуальной близости, и, казалось, Сорену это нравилось почти так же, как и ей. Может, даже больше. Но в нее никогда не проникали одновременно и вагинально, и анально. Она вцепилась в Сорена от страха и потребности. Она ощущала себя переполненной ими. Ее ноготки впились в спину Сорена. Сорен убрал ее руку со своей шеи и прижал к бедру Кингсли.
- Его, - прошептал он у ее губ, и Элеонор жестко исцарапала ноги Кингсли, достаточно жестко, чтобы понять, что на коже останутся следы. Кингсли застонал, и темп его толчков усилился. Принятие боли, казалось, еще больше возбуждало Кингсли, как и Сорена причинение боли.
Элеонор начала глубоко дышать, и ее оргазм стал снова нарастать, Кингсли завел руку за ее бедро и нашел клитор. Никогда прежде она не испытывала такого наслаждения. Оно окутывало ее, поглощало и заглатывало. Она сдалась полностью, отдавшись ему. Никогда прежде она не чувствовала себя настолько распутной, бесстыдной. Она была лишь телом, которое существовало только ради удовлетворения мужчин. И в этот момент она ухватилась за эту мысль, как сакральная проститутка античных времен, раскрываясь богам, мужчинам и животным, чтобы их троица стала единым целым.