Когда она кончила, оргазм сковал ее живот железными когтями, и она будто целую вечность содрогалась в руках Сорена. Она даже не заметила, что они оба кончили в нее, настолько она потерялась в собственном экстазе. Только когда она легла на спину, ощутила, как влага вытекает из нее, изливаясь на бедра и простыни.
Они оба смотрели на нее, и она поняла, что они ждали ее реакции. Сначала она лишь дышала, глаза полуприкрыты. Но что-то внутри нее вскипало, мощная волны эмоций, и по какой-то причине, по какой-то странной чудесной неописуемой причине, она начала смеяться. Радость била ключом, поднимая ее сердце так высоко, что она ощутила, как парит над постелью. И два других смеха присоединились к ней, создавая симфонию, разрывающую комнату. Сорен прижал ее ближе и глубоко поцеловал.
- Jeg elsker dig, min lille en, - сказал он в ее губы.
- Вы даже представить себе не можете, как меня заводит, когда вы говорите на датском, - ответила она, все еще смеясь.
- Конечно, представляю. А теперь поспи немного.
- Куда вы идете?
Сорен посмотрел через ее плечо, она повернулась и встретилась глазами с Кингсли.
- За вином, - ответил Кингсли. - Мы сходим за вином.
Вино... конечно. Они оба любили вино. Без сомнения, по бокалу красного. Или два. Чтобы выпить его, им понадобится немного времени; она в это время могла поспать, как ей приказали.
Девушка поудобнее расположилась на кровати. Кингсли и Сорен надели брюки и рубашки, не заправляя их. Они оба выглядели так дерзко, так беспардонно в своих растрепанных одеяниях.
Поскорее возвращайтесь, она не думала, что произнесла это вслух. Поскорее возвращайтесь - может быть воспринято как приказ. Они отдавали приказы. Она исполняла их. Ох, как она исполняла их.
Они приехали к дому Кинглси в полночь. В ночное время всегда безопаснее путешествовать, когда миновала пора экстренных вызовов. Много вечеров прошло впустую из-за того, что Сорена вызвали к одному из прихожан. Каждый час, который они проводили, они крали. Не удивительно, что Сорен хотел, чтобы она и Кингсли разделили эту ночь. Возможно, в будущем, когда церковь заберет у нее Сорена, она могла бы приходить сюда и не спать в одиночестве.
Но сейчас она спала одна, а Кингсли и Сорен отправились выпить вина.
Но вина они так и не выпили.
- Так что же произошло? - прервала Мари-Лаура. - В доме не оказалось вина?
Нора вздохнула, когда вопрос Мари-Лауры вырвал ее из истории. Как ей хотелось подольше остаться в том воспоминании о той ночи, о ночи, когда внутри нее начала возрождаться женщина по имени Нора Сатерлин.
- О, в доме было достаточно вина. У Кингсли хорошо укомплектованный погреб.
- Тогда что же случилось, после того как мой брат и мой муж изнасиловали тебя?
- Не знаю, - призналась Нора, ненавидя свою неосведомленность в этом вопросе. - Во всяком случае, не все.
- Но что-то ты знаешь.
- Кое-что знаю.
- Расскажи.
Нора с пустотой во взгляде посмотрела на Мари-Лауру. Эта женщина не заслужила эти истории, и лишь ради спасения своей собственной жизни Нора раскрывает такие прекрасные секреты, которые принадлежат только Кингсли, Сорену и ей. Ничего из этого она не рассказала Уесли. Она рассказала Микаэлю о Сорене и Кингсли, потому что понимала, что мальчик нуждался в том, чтобы понять, что он не один такой. Уесли был бы в ужасе от мысли, что ее одновременно трахали двое мужчин. Он счел бы это, как назвала Мари-Лаура, насилием, чем-то отвратительным и гнусным тем, что только женщины в порно позволяют мужчинам делать с собой. Вот почему она не рассказывала ему эти истории. Они были слишком личными, слишком особенными, слишком пугающими, чтобы делиться с ним.
Нора тяжело вздохнула и тихо помолилась, чтобы Кингсли и Сорен простили ее.
- Сорен и Кингсли не пили вино. Они пошли в другую комнату и трахались. Я поняла это, когда они вернулись.
- Мой брат сказал тебе?
- Нет.
- Мой муж?
- Нет.
- Тогда кто?
- Синяки.
Глава 24
Конь
Уесли готов был скорее умереть, чем сделать то, что собирался сделать. Но после дня, проведенного с Лайлой, практически невозможно было игнорировать нытье его совести. Кинсгли уехал, слава Богу, значит, ему не придется терпеть ехидные комментарии этого слоняющегося вокруг парня, пока Уес пытается сделать самое сложное за всю свою жизнь.
Лайла ушла к себе в комнату, как только они вернулись в дом. Наверное, ему стоит проверить ее позже. Рану на ее лице нужно будет снова промыть, и в этом доме с замужней валлийкой, французом-сутенером и священником-садистом, Лайла была подобно дару, посланному Богом, удерживающему его от безумия и помогающему ему сосредоточиться на чем-то другом, кроме всех ужасных сценариев в его голове: связанная в доме Нора, психопатка держит ее в плену, мужчины с ружьями, которые сделают все, что им прикажут. Уес похоронил эти мысли под другими проблемами. Он мог бы приготовить что-нибудь. Это он мог сделать. Он мог позвонить родителям и сказать, что с ним все в порядке. Иными словами, солгать. Он мог помолиться, как молился с тех пор, как проснулся на полу стойла и понял, что Нора пропала.