- Сорена почти ничего не пугает, - продолжила Нора. - Только любимые им люди, оказавшиеся в опасности, поэтому он отпустил Кингсли. Даже Сорен боялся быть с Кингсли. Последнее, чего он хотел, это чтобы с Кингом или со мной что-то случилось.
- Как удобно. Надеюсь, сейчас он в ужасе.
- Клянусь, никогда прежде он не был так напуган.
- Хорошо, - ответила Мари-Лаура, смеясь. Кингсли зажмурился. Смех его сестры... он совсем не изменился.
- И он любит Кингсли. Глубоко. Глубже, чем Кингсли осознает, глубже, чем Сорен скажет ему.
Глаза Кингсли распахнулись.
- У моего мужа интересный способ проявления любви.
- Это единственный для него способ. После нашей совместной ночи, я свернулась на коленях Сорена на заднем сидении «Роллс Ройса» Кингсли. Я спросила Сорена, любит ли он все еще Кингсли. Он ответил да.
- Вы все еще любите его, верно?
- Да. Но ты должна знать, это у нас ничего не отнимет, не отнимет моей любви к тебе, как и моя любовь к тебе не отнимет чувств к нему. Хотя, вряд ли он понимает это.
- Я понимаю. Правда. Кингсли знает, что вы до сих пор чувствуете?
- Нет. И это к лучшему.
- Вы не хотите, чтобы он знал, верно?
- Сказать ему, что я все еще люблю и затем отказаться быть с ним? Этот вид садизма даже я не буду применять. Пожалуйста, не говори ему. Даже сегодня... я зашел слишком далеко.
- Я не скажу. Никогда не скажу.
- Это к лучшему, что он и я... мы должны быть друзьями. Ему больно, но будет еще больнее сказать, что я люблю его и удерживаю себя от него. По крайней мере, так он, вероятно, будет свободен и сможет найти еще кого-то.
Так вот оно что. Правда. Горькая и прекрасная правда. Сорен все еще любил его, всегда любил его, всегда будет любить его. Но он боялся нанести непоправимый вред и поэтому все это время держал Кингсли на расстоянии вытянутой руки. Больно узнавать правду, и все же этот вид боли больше всего пришелся ему по вкусу - боль от любви. Теперь в его сердце правда, и он никогда не чувствовал себя таким свободным.
- Можешь себе представить, как тяжело быть садистом с совестью, - продолжила Нора. - Сорен переживает, что если будет с Кингсли, то причинит ему боль. И переживает, что если он с Кингсли, то причинит боль мне.
- Он и должен переживать. Я живое тому доказательство. - Мари-Лаура рассмеялась, холодно и с издевкой. Кинг надеялся, что она будет смеяться так же, когда он всадит пулю ей в сердце. А он сделает это. Все это время он знал, что Сорен все еще хочет его, все еще стремится использовать его, как делал это во время учебы в школе. Он думал, что священник сдерживался из-за любви и преданности к своей малышке. Кингсли никогда не думал, что Сорен не прикасается к нему из-за любви к нему, из-за страха причинить ему больше вреда, чем он смог бы вынести.
Не мог до конца поверить в это, но знал, что Нора не лгала. У нее не было причин лгать, и были все основания говорить правду.
Сорен любил его. Все еще любил его. И любил его все это время. Сердце екнуло, голова закружилась. Мечта, которая, как он думал, умерла и была похоронена, снова ожила. Надежда воскресила сама себя. Он знал, что должен что-то сделать, что угодно, чтобы почтить это знание.
Он вернет Сорену его собственность. Вот что он сделает.
Мари-Лаура выбрала хорошую комнату. В нее не было входа для слуг.
Он вернулся по коридору для прислуги и вошел в кухню через кладовку. Добравшись до коридора, он заглянул в него, выжидая подходящего момента, чтобы продолжить путь. Кинг вытащил пистолет из наплечной кобуры и проверил предохранитель в последний раз. Сорен сказал не делать ничего, что привлечет смертельную опасность, не делать ничего, что привлечет смертельную опасность для нее. Хорошая мысль, но у каждого рожденного есть свой смертный приговор. Зачем бояться неизбежного?