Он долго молчал, и наконец я спросила еще раз: „Как это связано с моей дочерью?“ — „Нам удалось выяснить, — ответил он, — что ваша дочь была хорошо знакома с умершим. Мы изучали профессиональную и личную жизнь господина Вильродта, чтобы выявить возможные мотивы преступления“. — „Но чем может помочь Даниэла?“ — по-прежнему спокойно спросила я. „Ваша дочь и господин Вильродт, — ответил он, — были близко знакомы. Очень близко“. — „Я бы об этом знала, — уверенно ответила я. — Конечно, я не отслеживаю жизнь дочери ежечасно, но вполне осведомлена о круге ее общения“. — „Ваша дочь еще несовершеннолетняя?“ — спросил он. „Через месяц, — ответила я. — Но это не изменит того факта, что я ее мать, что она живет в этом доме и ходит в школу“. — „Она, — деловым тоном сообщил следователь, — неоднократно виделась с господином Вильродтом, по вечерам и в утренние часы“. — „Даниэла часто поздно приходит домой, — признала я и изобразила легкое замешательство, — она очень любит танцевать“. — „Она ходила к господину Вильродту домой, — твердо заявил он, — его служащие сказали, что у них были отношения. Это ваша дочь?“ — спросил он и подошел к стене, где висела фотография с прошлого лета — Даниэла в бикини на берегу Гран-Канарии; она подарила снимок Эрнсту на день рождения. „Да, она“, — ответила я, изображая растерянность. „Сомнений тут быть не может, — заявил он, глядя мимо меня в пустоту. — Мы нашли в квартире погибшего несколько снимков с вашей дочерью. Речь идет, — он сделал короткую паузу, — о фотографиях в стиле ню“. — „Я вам не верю, — дрожащим голосом возразила я, — даже не могу такого представить“. — „Я оставлю вам конверт, — осторожно ответил он, — если захотите, можете посмотреть сами. Ваша дочь еще в школьной поездке?“ — „Да, — ответила я, — до среды“. — „Значит, это вам тоже уже известно. Я бы очень хотел с ней поговорить, — сказал он и дал мне визитку. — Пожалуйста, передайте ей, чтобы зашла ко мне в президиум“. — „Но все же не понимаю, — повторила я, когда он уже встал, — чем вам может помочь ребенок?“ — „Возможно, ваша дочь сообщит нам полезные сведения, которые мы больше не сможем получить ни от кого. Мы должны все выяснить. Расследования в этой среде проводить тяжело, потому что почти всем есть что скрывать“. „Моей дочери тоже было бы что скрывать, — подумала я, — но теперь она может не утруждаться. Об этом позаботилась ее мама“.
Я ковыляла дальше. Я никогда не пыталась просить у Эрнста прощения, и он меня так и не простил. Но изображать презрение ему становилось все труднее; он продолжал иногда разбрасывать вещи, делал порой злобные замечания, но природное добродушие брало верх, характер у Эрнста был сильнее воли. Для ревности причин больше не возникало, это он знал, и ему не доставляло никакого удовольствия завтракать, ложиться в постель, спать и отдыхать с ощущением несчастья. Наедине нам по-прежнему было непросто, но одни мы почти не бывали, хотя Даниэла рано уходила по своим делам. Она часто спускалась к завтраку уже накрашенная, носила очень короткие юбки и узкие, маленькие кофты, но я не знала, как к этому относиться. Я не могла поверить, что девочка-подросток уже прекрасно понимает, как на подобные вещи реагируют мужчины; периодически я натыкалась в детских тетрадках, которые она прятала в шкафу с одеждой, статьи о поцелуях с языком, предохранении и „первой большой любви“, наивные и грубые одновременно; и пыталась вспомнить, чем увлекалась в ее возрасте. Когда я заговорила об этом с Ренатой, та рассмеялась мне в лицо. „Мы были невинными созданиями, — убежденно сказала она, — по сравнению с современными девочками“. Ее дочь жила после развода родителей в интернате и приезжала домой только на каникулы. „Тебе это может показаться невероятным, — продолжила она, — но наши девочки больше не дети; они попробовали гораздо больше, чем в свое время мы, и благодаря этому чувствуют себя гораздо увереннее. О них беспокоиться нечего!“ Ее смех прогнал почти все мои опасения, а с оставшимися я справилась сама. Когда я пыталась поговорить с Даниэлой, она просто угрюмо на меня смотрела; возможно, она чувствовала такую же беспомощность, но самое большее, что мне удалось от нее получить, — заверение, что она уже в состоянии позаботиться о себе самостоятельно. Я задалась вопросом, что это может значить в устах девочки ее возраста, но спрашивать не стала, потому что боялась ответа. Иногда она приводила домой подруг, и их посещения меня успокаивали; они все носили узкие штаны и джемперы, пользовались тушью и тенями для век, и когда я проходила мимо комнаты Даниэлы, то слышала обсуждения логарифмов, английских слов и „очень милого мальчика из 10-го „Б“; это были дети, которые хотели походить на своих поп-кумиров. В конце концов, я знала, что мой авторитет утрачен. Однажды, когда Даниэла встала ночью, она встретила меня на кухне, наедине с бутылкой вина и едва способную связать пару слов. Она слышала, как Ирми и Эрнст обсуждают мою тягу к спиртному — Ирми всегда с беспокойством, а Эрнст сначала враждебно, но потом с осознанием собственной „ответственности“. Когда я начала посещать доктора Лемкуля, то стала контролировать себя немного лучше — особенно перед лицом угрозы госпитализации. Вечера без алкоголя я не могла представить вообще; я вводила себя в состояние приятного помутнения, практически незаметного окружающим, и поддерживала его до того момента, как валилась в постель. Мне больше не приходилось бояться, что я стану грубой или приду в отчаяние; только после второй бутылки меня иногда посещало желание позвонить Михаэлю домой, и однажды я это сделала. Я не ждала ничего конкретного и не хотела ничего говорить; только помешать им, показать, что я еще здесь, и, возможно, услышать его голос. Но мне не повезло, после долгих гудков к телефону подошла она, и я сразу бросила трубку — у меня колотилось сердце, и я чувствовала какую-то глупую гордость, словно выдержала испытание на мужество. Я представила, как она устроит ему разборку прямо посреди ночи, потому что ее догадки точно будут верны — не обязательно насчет меня, но, возможно, насчет другой, или следующей, или следующей, — я надеялась, что это прервет его сон, с ухмылкой наполняя себе еще один бокал.