Сегодня она ходила в президиум. Рано утром нам позвонили и сказали, что разговор откладывается примерно на час, иначе я о нем даже бы не узнала. Я рано вернулась с работы домой, потому что надеялась, что она мне что-нибудь расскажет, но она сидела за ужином молча, по-прежнему с заплаканными глазами, и медленно размешивала в чашке сахар. Эрнст был на репетиции клуба, а Ирми рано ушла к себе, поэтому я убрала посуду и растерянно сидела на кухне, пока она шумела наверху в ванной. Она всегда любила воду; когда она была маленькой, мы иногда принимали ванну вместе, и она брызгалась от восторга, когда к ней подплывал резиновый утенок или лягушка.
После прогулки на озере я попыталась поговорить с Эрнстом. Про бар я упоминать не стала; вместо этого сказала, что видела их вместе в кафе-мороженом. Я сообщила ему, что Даниэла уже давно проводит ночи не дома и прокрадывается наверх лишь незадолго до завтрака. Рассказала, что выследила, где живет этот Вильродт. Только о своих ощущениях умолчала, ведь доказательств никаких не было. Эрнст мне не поверил. Если семнадцатилетняя девушка идет есть мороженое с мужчиной посреди бела дня, это еще не повод для шпионажа, сказал он. А мои суждения о мужчинах весьма красноречиво намекают на мой образ жизни. Он и сам прекрасно знает, когда его дочь возвращается домой. Кроме того, буквально недавно у них с Даниэлой состоялся долгий разговор, она рассказала ему о своих планах насчет учебы, поинтересовалась своей сберегательной книжкой и вообще рассуждала очень здраво. Совершенно не похоже, что этому ребенку нужна помощь, а если и нужна, то уж точно не от матери.
Я снова стала рассеянной. В последнее время мне более-менее удавалось себя контролировать, но после встречи с Вильродтом нервы снова сдали. Иногда мне казалось, что внутри виска трется наждачка, и болел лоб. Становилось все сложнее вставать по утрам, даже если вечером я не пила вообще. И постоянно приходилось что-то искать; чаще всего ключи, а еще очки, которые я носила уже несколько лет, и кошелек. Собственная сумочка стала моим врагом, я постоянно рылась в этой дыре из черной кожи, пытаясь отыскать необходимое. Меня тяготило собственное нетерпение, я едва выдерживала очереди в магазинах. С недоверием заглядывала в лица других мужчин и задавалась вопросом, способны ли они на такие же злодеяния, как Вильродт. Я стала часто оговариваться, причем жутковатым образом — говорила „душить“ вместо „тушить“, „трупы“ вместо „крупы“, „погост“ вместо „компост“. Даниэла наблюдала за мной со снисхождением и презрением одновременно; конечно, она замечала, что я о ней беспокоюсь, но, очевидно, считала это скорее комичным. Она нисколько не изменила образа жизни; по-прежнему возвращалась домой к утру, по-прежнему ходила в школу и делала домашнее задание; Ирми по-прежнему ничего не знала, а Эрнст не замечал. Даниэла была достаточно хитра и проявляла с ним особую предусмотрительность, находя каждый вечер новое невинное объяснение собственного отсутствия: подготовка к уроку, поход в кино, встреча с подругами в кафе-мороженом, день рождения одноклассницы. Она надевала перед уходом джинсы и возвращалась, наверное, тоже в джинсах; что было на ней в другое время — если вообще было, — оставалось только догадываться. Вильродт никогда не звонил нам и вообще никак не проявлялся; если бы я не увидела их тогда в баре, то так ничего бы и не узнала.
А потом, однажды утром, я заметила у нее на шее пятна. Даниэла поймала мой взгляд, когда сидела за столом на кухне; воротник ее свитера сполз, она увидела ужас на моем лице, когда потянулась за кофе, и быстро поправила воротник. Сначала я подумала, что это засосы — во времена моей молодости они назывались так, — но следы были слишком маленькими; их было несколько, на почти одинаковом расстоянии друг от друга. Наши взгляды встретились, и я впервые увидела нечто новое. Растерянность вместо ухмылки. Казалось, моя изумленная реакция даже слегка напугала Даниэлу, она будто смутилась. Я попыталась задержать дочь на выходе; она уже надела анорак и взяла сумку. Возможно, я преследовала ее слишком навязчиво, из-за паники и от облегчения, что она не совсем меня отвергла; в любом случае она ускользнула — пробормотала, что все в порядке, и буквально вывалилась на улицу. Дверь захлопнулась, и я принялась собирать вещи — как обычно, мучительный процесс вынудил меня обыскать почти всю комнату. Я села в машину. В голове лихорадочно роились мысли, мне было очень плохо. Я прикинула, что смог бы сделать Эрнст, если бы наконец мне поверил. Л. — город маленький; слишком маленький, чтобы тип вроде Вильродта мог продолжать свои бесчинства, если о нем узнают. Эрнст состоял почти во всех городских сообществах; он играл в кегли с людьми из ведомства правопорядка, а наш вокальный кружок посещали сотрудники полиции, даже прокурор. К тому же Вильродт лишь арендовал помещения для своих дискотек и полуборделей; кто-то должен был владеть зданиями, выдавать разрешения, оберегать их от полицейских облав. Его дела точно можно было немного подпортить или хотя бы усложнить, чтобы поубавить охоту к играм. Типы вроде Вильродта не должны посягать на девочек, которые еще учат латинские слова. Нечего лезть к девушкам из хороших семей — это слишком опасно даже для таких, как он. Вероятно, ему доставлял особое удовольствие факт, что он получил в свое распоряжение девушку, которая попала к нему в руки совершенно неиспорченной, занималась балетом умела играть на пианино и вышла не из грязи, в отличие от него и всех его знакомых. Но легче от этих мыслей не становилось; и я ничего не смогла бы добиться от Эрнста.