Голос юноши словно сдавило в тисках.
— Времени у меня было мало: котята вот-вот могли утонуть, все решали минуты. Я не мог рисковать и позволить отцу поймать меня, ведь подойди я слишком близко, ему лишь стоило протянуть руку, и он бы меня схватил своими ужасными лапами за рубашку или за руку. Тогда уж и избил бы до потери сознания, может, даже сломал бы мне пару костей — но, что хуже всего, он помешал бы мне спасти котят! Я прятался в темноте минуту — долгую, мучительную. Сердце бешено колотилось. Отец даже долго не стоял, чтобы насладиться своей жестокой работой. Постояв у ручья с дюжину вдохов, он скрылся в ночи, туда же, откуда и пришел. Я помчался вдоль ручья так быстро, как мог, постоянно натыкаясь о камни и ивовые кусты. Рыскал глазами по холодному течению, пытаясь разглядеть в тусклом лунном свете какие-либо признаки бултыхающегося мешка. Бежал по отмели, спотыкаясь в брызгах, но мне нужно было спешить. После весенних дождей вода поднялась, и поток стал заметно быстрее, каким я его помнил. Я не мог видеть, как далеко унесло теперь котят, но впереди, вдоль изгиба ручья, я на мгновение заметил, как мешок всплыл, прежде чем снова ушел под воду. Споткнувшись о поросшие мхом камни и скользкую грязь, я упал в воду, но мне было все равно. Зайдя в глубину, я пробирался вперед и греб руками, пытаясь схватить мешок. Хватался за водоросли, порезался о ветки, но мешок все уплывал, оставаясь под водой. Я больше не мог слышать котят, и знал, что прошло слишком много времени, но попыток своих не оставлял. Затем бросился вперед и нырнул, пока, наконец, не поймал его, ухватив пальцами вокруг за складки грубой ткани. У меня получилось! Смеясь и плача, я выдернул тяжелый мешок из воды. Едва его поднял, как с него потоком хлынули ручейки, я споткнулся и растянулся на берегу. Своими окоченевшими, кровоточащими пальцами долго не мог развязать мокрый узел, стал рвать его ногтями, и, наконец, ткань разошлась. С потоком воды выбросило котят. Я помню, как снова и снова повторял «Нет, нет, нет!» Эти бедные, хрупкие существа вывалились, скользкие и влажные, как рыбы из сети. И они не двигались. Ни один. Я поднял их, мягко надавил, их маленькие язычки были высунуты, я дул в их крошечные мордочки, пытаясь заставить их пошевелиться. В моей голове постоянно слышалось как они зовут на помощь, жалобно мяукая, пытаясь набрать воздух, увлекаемые под холодную воду. Они были такие маленькие и даже не знали своей мамы. Я знал, что они звали меня и мою мать, но мы их не спасли — мы их не спасли!
Бэннон сгорбился и всхлипнул.
— Я бежал так быстро, как только мог. Я пытался достать мешок из воды — пытался что есть силы! Но все котята оказались мертвы, все пятеро.
Натан слушал с сострадательным видом. Он поглаживал свой подбородок, сидя на камне возле костра.
— Ты старался изо всех сил. Больше ты ничего не мог сделать. Ты не можешь постоянно нести в себе эту вину. Это убьет тебя.
Когда Бэннон плакал, Никки пристально за ним наблюдала.
— Это не то, отчего он чувствует за собой вину, — вполголоса сказала колдунья.
Старый волшебник был поражен, но Бэннон взглянул на Никки, с, на удивление, взрослым взглядом.
— Ты права, — хрипло ответил он. — Не из-за этого.
Он сплел пальцы, затем разъединил, снова найдя в себе смелость продолжить.
— Я нашел мягкое место под ивой возле ручья и голыми руками выкопал ямку. Похоронив котят, я накрыл их мокрым мешком, словно одеялом, которое могло бы согреть в ту холодную ночь. Поверх могилы положил камни, чтобы потом показать матери это место, но я не хотел, чтобы о нем знал мой отец. Затем долго там стоял, оплакивая их, а после пошел домой. Я знал, что не смогу скрыть от отца следы слез и мокрую одежду. Он, вероятно, избил бы меня за это, а может просто посмотрел бы с самодовольным выражением. Тогда, с гибелью котят, я не думал, что он может причинить мне большую боль, к тому же я порядком измотался. — Молодой человек сглотнул. — Но я пришел домой, чтобы обнаружить нечто гораздо худшее.
Никки почувствовала, как напряглись ее плечи, и тут же одернулась. Бэннон продолжил говорить мрачным голосом, словно у него больше не осталось никаких эмоций.
— Утопив котят, отец вернулся домой, где его поджидала мать. Она решила, что с нее хватит. После всей боли, страхов и страданий, причиненных ей, убийство этих невинных животных стало для нее последней каплей. Когда он, шатаясь, вошел в дверь, мать его уже ждала. Позже, увидев эту сцену, я догадался, что произошло. Как только отец вошел в дом, мать, держа наготове топор за дубовое топорище, словно воин свою булаву, напала на него с криком, ударив по голове. И ведь ей почти удалось, но удар прошел вскользь: этого хватило, чтобы выступила кровь, возможно, даже треснул череп — и, конечно, оказалось достаточно, чтобы отец зашелся в гневе. В бесполезных усилиях мать пыталась ранить его, возможно даже убить. Но отец, увернувшись, вырвал топор у нее из рук… — Бэннон сглотнул и зажмурился. — И избил ее до смерти. К тому времени, как я вернулся домой, похоронив котят, мать была уже мертва. Он разбил ее лицо так, что на нем не осталось живого места, и я даже не мог ее узнать: левый глаз был сплошным месивом, сломанные части черепа выступали наружу, обнажая мозг. Ее рот стал просто рваной дырой, и вокруг лежали разбросанными зубы. Некоторые из них впились, будто украшения, в то, что когда-то было лицом…