Я провела этот день, осматриваясь в его доме и обзванивая своих девочек в Далласе, чтобы узнать, как идут дела.
Элла сказала, что три коробки с вещами, обувью и одеждой уже на почте. С остальным она все еще разбиралась и свяжется со мной позже.
Потом я поболтала с Бесси, пересказав ей ту же историю, что и ее маме, с теми же пробелами, избегая неудобных вопросов, потому что Бесси за милю чувствовала ложь, и, в конце концов, заставила ее говорить о себе, сообщив, что не желаю думать о всяком дерьме и хочу, чтобы мы просто поболтали. При этом я чувствовала себя хреново. Она была моей лучшей подругой, и я никогда ничего от нее не скрывала, но при том, как обстояли дела у нас с Таем, у меня не хватило духу полностью ей открыться. Бесси уступила, но я знала, что ей это не нравится, и она не купилась. Она беспокоилась обо мне. Это заставило меня почувствовать себя еще более виноватой, но я отложила это в сторону. На мою долю выпало много испытаний, и я чувствовала, что им еще не пришел конец, а Бесс прошла вместе со мной сквозь огонь и воду. И она готова была пройти и сквозь медные трубы.
Еще я позвонила Марго, и она рассказала, что разговаривала с директором по персоналу, женщиной, которая работала там с тех пор, как пять десятилетий назад открылись двери магазина (небольшое преувеличение), женщиной, которая наняла меня, четыре раза поддерживала мои продвижения по службе, которая уговорила генерального директора рискнуть, поставив меня главным покупателем, хотя я проработала на должности ассистента всего полтора года и не допускалась к покупкам (прежний главный покупатель была та еще стерва, что стало одной из причин, почему ее попросили, вежливо, но твердо, уйти), что сделало меня самым молодым главным покупателем в истории Левенштейна и, наконец, она понятия не имела ни о Ронни, ни о Шифте, пока Марго ей не рассказала. Поэтому она испугалась не того, что наняла меня, а того, что мне пришлось жить с этим. Ее также ошеломило (в хорошем смысле), что я никогда не позволяла влиять этому на работу. И когда Марго передала ей трубку, она сказала мне, что я храбрая, что восхищалась мной, желала всего счастья в мире, и в любое время счастлива предоставить мне блестящую рекомендацию.
— Только позвони, сладенькая. Я и Левенштейн сделаем для тебя все.
Отключившись, я поняла, что забыла, как техасские женщины любят сильных людей, более того, техасские женщины любят выживших, и техасские женщины держатся вместе.
Я должна была это помнить.
Вот так. Благодаря Марго, мост остался не сожженным, а благодаря Элле, у меня было что надеть. Две хорошие новости.
Слова Тая о том, что он не знает, когда вернется, означали, что он вернется, когда я буду спать.
Так он и сделал.
Когда я проснулась, его уже не было. Ни записки. Ни «Чарджера». Лишь очередной звонок поздним утром.
На мое приветствие он сказал следующее:
— Я в гараже, Вуд взял меня обратно. Начинаю сегодня. После с парнями идем к Баббе, буду поздно. Вуд в курсе, что сейчас у нас только «Чарджер», поэтому заберет меня завтра на работу, так что у тебя будут колеса. Пока.
Затем он отключился. Вот так. Взял и отключился.
Я сказала: «Привет, Тай», — и это все, что я успела.
И он действительно вернулся домой поздно. Я пыталась не заснуть, но не смогла. Хотела поговорить с ним или, может быть, в тот момент, накричать, и я хотела этого очень сильно. Достаточно, чтобы не спать так долго, как только смогла. Но мне не удалось бодрствовать достаточно, чтобы его дождаться.
И снова на следующий день я проснулась рано, но ни Тая, ни записки не обнаружила, и в то утро он мне не позвонил. Он не звонил ни днем. И никакого звонка вечером. Пять часов перетекли в шесть, шесть — в семь, а семь — в восемь.
И тут я разозлилась. Предполагалось, что он тоже новобрачный. Я не знала, что у него за дела, и чего ему высматривать в городе. Любой, кого выпустили из тюрьмы, хотел бы вновь жить своей жизнью, так что начать с работы было неплохо. Я это понимала. Но исчезнуть на целый день? Отправиться с приятелями выпить после работы, и пить до самого рассвета? Не возвращаться домой допоздна? Как все это можно отнести к новобрачному?
Что, черт возьми, с ним происходило?
Гнев мешал мне позвонить ему, потому что я боялась накричать на него по телефону, а я не хотела этого делать. Потому что, если бы я так поступила, он бы с легкостью бросил трубку. Когда я буду на него кричать, мне хотелось, чтобы ему было трудно уйти от того, что я стану говорить.