Дайхатт деловито кивнул и тоже приложился к питью.
— А во-вторых? — спросил после.
Бансабира уставилась на мужчину проницательным взглядом:
— С вашего верблюда тоже ведь шерсть лезет клочьями?
Дайхатт нахмурился — и как это связано? — и изрек:
— Ну да.
— Через пару-тройку недель, и у этих молодцов начнется срок размножаться. Поверьте, безумного нара по весне не остановит и бравая сотня, не то, что один человек.
— Тогда почему вы не купили верблюдиц?
Бану поглядела с озорством в глазах:
— То есть самок, которые регулярно приумножают стада и ежедневно приносят бидоны свежего молока? В Ласбарне верблюжье молоко на вес золота. Так что шансов купить верблюдицу не представлялось ни у Фарнэ, ни там, где я купила Шанта. Да и к тому же: будь тут самка, Шант бы уже одурел. Словом, надо поскорее достичь той полосы, где можно будет снова обменять двугорбых на лошадей. Рассиживаться нет времени.
Будто давая понять, что разговор окончен, Бансабира наскоро перехватила пару кусков мяса, влезла на Шанта и, прежде чем пустить его вперед, обвязала голову черным платком, скрыв все, кроме глаз.
— Ветер усиливается, — обронила она, оставляя решение следовать примеру остальным. — Но до наступления темноты надо пройти еще хотя бы фарсангу.
Аймар не стал уточнять, что за фарсанга такая и просто влез в седло.
Той ночью сторожевое охранение взяли на себя мужчины. Бансабира проспала девять часов.
Путешествие было молчаливым.
Да и о чем говорить, думал Дайхатт, глядя, как Бану, ловко орудуя обычным боевым ножом потрошит одну из змей, убитую этим утром. Ей казалось, она и не вспомнит, что делать с гадюками, но пальцы будто все делали сами, по старой памяти.
У них нет ничего общего, продолжал размышлять Аймар, никаких дел, связей. Расспрашивать ее о чем-то бессмысленно, а, может, даже рискованно. С ним, таном Дайхаттом, она всегда отстраненно-вежлива, бесстрастна, безынтересна. Даже, когда он настиг ее после смерти Сабира, Бансабира выглядела более собранной и более дружелюбной.
Но дыма без огня не бывает, и народ нарек Бану и Хитрющей, и Злосчастной, и Кошмарной, и Матерью лагерей не просто так. Аймар видел и чувствовал это на себе — синяки от ее хватки на горле сходили дней десять. Хуже всего, что теперь он, Аймар, ей обязан. Да и прежние планы со свадьбой никто не отменял. Прежде он мог полагаться только на слухи и донесения разведки, теперь — сам начал догадываться, насколько твердая у Бану Изящной и рука, и воля. Это ценный союзник, и такими не размениваются ни по каким причинам.
Стало быть, решил, наконец, мужчина, надо наводить мосты.
Он поднялся с земли, а Бансабира как раз распрямилась над разделанными четырьмя змеями.
— Надо немного пересыпать их солью, в вашей сумке еще осталась, — сказала соратникам Дайхатта. — Полежат пару дней, и можно будет есть.
— Прямо так? — ужаснулся один из подданных Аймара.
— Я думала, после чечевицы Фарнэ вам все уже ни по чем, — спокойно заметила танша и принялась вытирать с перчаток голубую кровь.
Мужчины регулярно менялись в седле второго верблюда, справедливо рассудив, что Шанта Бансабира уступать не должна никому. Впрочем, на третий день Бану повелела идти всем четверым, чтобы "дать кораблям отдохнуть".
Отдохнули не только "корабли" — мужчинам тоже требовался перерыв. Сидеть между горбов было не удобно, и как бы гордо ни рассекал пустыню верблюд могучей махнатой грудью, от его раскачивающегося шага плохо сработанное седло подбивало зад. Кроме того, пустынный проходец оказался гораздо крупнее и шире лошади, и чтобы все время обхватывать его ногами требовалась хорошая растяжка, некоторая привычка и серьезная сноровка.
А когда скачешь — еще и виртуозная ловкость, понял один из сподвижников Аймара, Лув, когда, оглядываясь по сторонам, вдруг всполошился: стена песка, точно вздыбленная стотысячной кавалерией, стремительно надвигалась с востока. Не отдавая себе отчета, мужчина коротко взвизгнул, заорал: "Тану" и помчался вперед. Шант, связанный со вторым верблюдом, вынужденно помчался следом, сбиваясь с ног, с гнусавым ревом. Неготовая к подобному Бансабира едва не свалилась, как и перепуганный путник.
— Пр-пра-а-а-матерь, — заикаясь от толчков под ягодицы от верблюжьей рыси и хватаясь за поводья, завопил мужчина еще более истошно, чем сам верблюд.
Дайхатт и Атти со всех ног попытались угнаться за скакунами, с трудом переставляя ноги, увязали и задыхались. Бансабира, вернув равновесие, не знала, приглядывать ей за паникером впереди, или смотреть, чтобы не потерялись отставшие сзади.
Глянув через плечо, Бану смекнула, в чем дело, и прокричала останавливаться. Удержать взбесившегося ясовца оказалось нелегко, тем более поймать поводья верблюда. Бану сказала спешиваться. Ее перебивали, галдели, суетились. Песчаную бурю не обогнать в их положении, ответила танша. Только прятаться.
Верблюдов стреножили, заставили лечь, сели вплотную и как смогли укрылись пледами. Теперь главное переждать, и чтобы за стеной пыли не обнаружились какие-нибудь головорезы.
К верблюдам ясовцы привыкли вскоре. Воистину, корабли песков, согласился в мыслях Дайхатт. Но вот к пустыне привыкнуть оказалось нелегко.
Ей не было ни края, ни конца. В ней невозможно было ориентироваться, ибо, куда ни глянь — все кругом выглядело одинаково. Полагаться на солнце и звезды — все, что оставалось путникам, из которых одна Бану могла знать наверняка, куда идти.
Атти укусила песчаная эфа, и, следуя указанием Бану, Аймар с трудом успел высосать из взрезанной раны яд. Второй верблюд надолго стал "носилками" для пострадавшего; с кое-как прилаженных на дряблые горбы опор, чтобы бессильный Атти не вывалился, все время норовил сползти крепеж. Приходилось задерживаться. Шанта Бансабира тоже большую часть времени вела под уздцы, поскольку к его седлу приторочили большую часть разделенной прежде поклажи.
Питаться ящерками или, когда везло, змеиным мясом, просоленным, а после слегка обжаренным на раскаленных солнечным теплом лезвиях ножей становилось все труднее. Энергии не хватало, светило пекло, ночи пробирали до костей, и Бансабира понимала, что в ближайшем оазисе надо хоть как-то раздобыть дерева для костров. Воды оставались считанные глотки, несмотря на то, что никто не пил больше положенного. Последние капли влаги берегли для Атти, чтобы, когда мужчина метался в бреду от обезвоживания, было, чем смазать ему губы. Из-за условий, перепада температур и сухости, организм никак не желал восстанавливаться, и Атти слабел с каждым днем.
Дайхатт чувствовал, что надо попросить у Бану оружие и убить товарища, чтобы они могли продолжить путь дальше. Ведь если не поторопиться, от отсутствия влаги умрут они все. Аймар неоднократно на биваках поднимал голову, набрав полную грудь воздуха и храбрости, ловил взгляд Бану, открывал рот, чтобы сказать… и снова сжимал губы. Атти его друг с детства. Если помирать, так с ним вместе. Даже если Атти не имеет такой ответственности перед танааром, даже если Бансабира Яввуз не должна ничего никому из них, убить Атти было нельзя.
Несмотря на то, что путники по примеру Бану, обматывали головы и лица платками и даже спали в них, чтобы в ухо не заполз какой-нибудь жук, у ясовцев начала облазить кожа. Галька во рту больше не приносила пользы: ни капли слюны не выделяли сухие рты с потрескавшимися губами. Пить кровь верблюдов Бансабира запрещала зверски, и стала спать вплотную к Шанту, чтобы, если вдруг что, отогнать измученных жаждой ясовцев. Однажды Дайхатт взялся спорить с Бану о направлении движения, криком вбивая ей в голову, что север, а значит, порт, в другой стороне, и они делают лишний крюк на запад. Бансабира соглашалась, устало подняв глаза. Да, порты там, и крюк лишний. Вот только идти надо туда, куда сейчас ведут верблюды. Надо дожить до ближайшего оазиса, а корабли пустыни в пустыне всегда отыщут воду с большим успехом, чем чужаки.